Поздравления на день рождения лешке

Поздравления на день рождения лешке
Поздравления на день рождения лешке Поздравления на день рождения лешке

A- A A+


На главную

К странице книги: Нестерова Наталья. Бабушка на сносях.



Наталья НЕСТЕРОВА

БАБУШКА НА СНОСЯХ

Часть первая

ПОБЕГ

СЫН

На планете Земля, в городе Москве, недалеко от метро «Шаболовская», в отремонтированной пятиэтажке находится удивительное место. Если бы я не считала действия «рамочников», отыскивающих с помощью двух рогаток воду под землей или участок для будущего храма, натуральным шарлатанством, то сказала бы, что моя кухня счастливым образом попала на источник земной благодати. В углу кухни, совершенно не гармонируя с остальной мебелью, стоит старое кресло. Потертая обивка целомудренно прикрыта наброшенным пледом. Случается, гость плюхается в мое кресло, вызывая у меня такой же душевный дискомфорт и смущение, как если бы он попросил поносить мое нижнее белье.

Когда, придя с работы или утром, едва разлепив веки, я сижу в кресле и пью крепчайший кофе, мир перестает меня волновать. Войны, землетрясения, террористические акты, дрязги на работе, скандальные соседи, гололедица, жара, безденежье — все мимо. Проблемы, которыми я утыкана, как дикобраз иголками, отпадают. Дикобраз без иголок, наверное, похож на заурядную свинью. Пусть! Внешний вид в этот момент меня тоже не заботит.

Подобное психотерапевтическое место-кресло есть у многих людей. Во всяком случае, потертое кресло с наброшенным старым пледом описано во многих романах. Интересно, другие люди так же, как я, опытным путем свили себе воображаемое гнездышко?

Прочла статью в женском журнале о том, как избавиться от плохого настроения и плаксивости, если вас обидел начальник, изменил муж или любимая кошка попала под трамвай. Нынешние публикации под стать времени. Раньше было время раздумий, теперь — действий. Раньше в статьях пространно рассуждали, теперь дают конкретные упражнения по избавлению от комплексов. Упражнение предлагалось следующее: сесть на стул, закрыть глаза и снова припомнить все самые обидные, хлесткие, обжигающие слова, которые вызывают чувство собственной никчемности, или растерянности, или агрессии. Вернувшись в униженное состояние, хорошенько его прочувствовав, нужно встать со стула и мысленно оставить на стуле все обидные ощущения…

В искомом состоянии крайнего раздражения (уже не помню, по какому поводу) я плюхнулась в кресло и, не закрывая глаз, воскликнула:

— Да пошли вы все к чертовой бабушке! Стульев в доме не хватит оставлять на них идиотские обиды! Села и забыла! Сидю и не помню!

Но сегодня магическое кресло не действует. Я забралась в него с ногами, передо мной чашка кофе и пачка сигарет. Пропади все пропадом!

Крепкий кофе и табак мне вредны. Я беременна!

В сорок восемь лет и без пяти минут бабушка!

Последние несколько месяцев моей любимой темой в разговорах с подругами было прославление женского климакса. Отличный период! Ни тебе регулярных недомоганий и страхов запятнанной одежды, экономия денег и сплошная благодать! Я радовалась тому, что вступила в естественный возрастной период без сопутствующих горестей: депрессии, упадка сил, отливов-приливов. Живи и наслаждайся!

Двадцать шесть лет назад, когда я носила своего сына, в начале беременности регулярно прибегала к врачу:

— Он шевелится! Я чувствую!

— Еще рано, — охлаждала мой пыл доктор, — Это вы чувствуете биение брюшной артерии.

Поэтому и теперь я пришла к врачу, когда моя брюшная артерия что-то уж сильно и регулярно стала пульсировать. Как же, артерия! Восемнадцать недель, все сроки для аборта пропущены. Он уже шевелится.

Вот и сейчас: тук-тук, тук-тук. Я смотрю на свой живот — нисколько не вырос, все юбки сходятся, а внутри свернулся клубочком… Господи! За что мне?

Посетила я не одного, а группу врачей. С «артерией» пришла к хирургу, он отправил меня к гастроэнтерологу. Испуганным носителем экзотической болезни я переползала из кабинета в кабинет районной поликлиники, пока не оказалась у гинеколога и не услышала приговор. Отказалась верить, бросилась в платный медицинский центр, к «женскому специалисту», берущему за прием полторы тысячи рублей. Он диагноз подтвердил и подробненько обрисовал перспективу.

В моем преклонном возрасте очень велик риск родить дауна или какого другого урода. Кроме того, если в моем теле имеется микроскопический зачаток опухоли, то во время беременности она расцветет пышным цветом. Научно-популярную лекцию мне прочитал, денежки отрабатывал:

— Ежесекундно в организме человека образуются сотни раковых клеток. Но другие клетки, так называемые киллеры, их подавляют. Во время беременности, когда все силы организма направлены на то, чтобы вырастить и выносить плод, иммунитет матери резко ослабевает, активность киллеров падает. Поэтому строжайше запрещено рожать женщинам, перенесшим онкозаболевания или с подозрениями на них. По этой же причине позднородящие мамы, и особенно имевшие большой перерыв между родами, редко доживают до совершеннолетия своих чад.

Словом, перспектива у меня получается радужная дальше некуда — произвести на свет кретина, который к тому же станет моим могильщиком.

Доктор, лысоватый сорокалетний мужчина с таким гладким лицом, словно никогда не бреется, смотрел на меня профессионально ласково и сочувственно. Он уже давно имеет дело с женщинами, причем с психически неуравновешенными.

Ведь его пациентки либо страдают от нежеланной беременности, либо никак не могут понести. А если они счастливо ждут ребенка, то с головой у них все равно непорядок, именуемый психозом беременных. Очевидно, доктор укрепился в мысли, что с нами надо разговаривать как с детьми или умственно отсталыми — спокойно и доброжелательно, но припугнуть, если надо.

Врач прямо не сказал, а намекнул, что помочь мне можно. По медицинским показаниям беременность можно прервать на любом сроке. Очевидно, это дело противозаконное, потому что доктор ходил кругами. Рассказывал, что в сумасшедших домах (хорош примерчик!) или в фашистских концлагерях (того краше!) методику давно отработали.

— Но вы не пугайтесь! — жужжал он. — У вас может обнаружиться.., как бы обнаружится, заболевание сердца или та же онкология.

— А как это на практике происходит? — промямлила я.

— Не думаю, что пациенткам следует это знать.

Но вы, Кира Анатольевна, человек образованный, передовой, следовательно, дотошный, поэтому вкратце объясню. Все под наркозом! В полость матки вводят специальный раствор, плод погибает, вызываются искусственные роды. Все под наркозом, — повторил он. — Через месяц будете вспоминать это как страшный сон, не более.

Вздохнуть свободно? Забыть? Страшный сон?

Это мечта из мечт.., мечтов.., мечтаний — запуталась. Действительно, голова не варит, хотя и кипит.

С доктором я попрощалась, сказала, что подумаю. Он дал мне номер своего сотового телефона.

Если соглашусь на операцию, по телефону скажет ее стоимость и назовет дату. Конспиратор!

Тук-тук, тук-тук. Опять! Тебе там не сидится?

Чувствуешь, что конец приближается? Кто, интересно, мальчик или девочка? Сейчас уже хорошо видно, наверное. Сердце бьется, ручками-ножками шевелит… А мы зальем его формалином или кислотой — чем там они травят, вытащим на свет — еще не человека, но уже и не зародыш…

Не заметила, как выпила кофе и выкурила сигарету. Вдруг испугалась. Чего? Мне не вредно, а ребенка не будет. Или будет?

Я редко испытываю ненависть к людям. Все мы в общем-то похожи: чуть лучше, чуть хуже, умнее, глупее — нет оснований для бурных страстей. Но однажды я испытала острую, ослепляющую ненависть к человеку. Делала аборт, единственный в жизни, воспоминание не из приятных. На соседнем кресле женщине сказали, что у нее срок больше положенного, но операцию могут сделать, ведь у нее уже двое детей. Она встала и попросилась подумать. Меня везли из операционной на каталке, а женщина все ходила по больничному коридору и «думала». В затуманенном сознании у меня промелькнуло: «Как же можно, вот так, в коридоре маршируя, решать судьбу человека?» На следующий день я увидела ее в столовой. Аборт она сделала и с аппетитом уминала сиротский больничный суп. У меня руки задрожали от негодования, куска не могла проглотить, желчью захлебывалась. Прекрасно сознаю, что какой-нибудь психоаналитик объяснил бы мою жестокую ненависть к посторонней женщине тем, что я переношу на нее собственные угрызения и раскаяния. Пусть психоаналитик будет тысячу раз прав! Но если бы мне выдали в ту минуту лицензию на отстрел людей, я бы, не колеблясь, убила мать двоих малышей. И сейчас вспоминаю о ней как о великой злодейке.

Теперь вопрос. Чем я в данную минуту отличаюсь от той «злодейки»? Ребенок, который во мне тук-тукает, имеет не меньшее право на жизнь, чем мой первый (уже первый!) горячо любимый сын Лешка. Младенец, не исключено, даун или урод. А почему дауну отказано видеть солнце, улыбаться, пачкать пеленки? Он может свести меня в могилу.

Ну и что? Рано или поздно я неизбежно там окажусь. В природе задумано: семечко умирает и дает жизнь другим семечкам. И та же природа не предусматривала мое субъективное волеизъявление — оставить ребенка или убить.

Куда меня занесло? В примитивно философские дебри. А что говорят великие философы из женоненавистников? «Все в женщине загадка, а отгадка называется беременностью», — кажется, Ницше.

Ваше научное преосвященство, а как именуется прерванная на большом сроке беременность? Молчите? Вот и я не знаю.

Жутко хочется еще кофе и никотина. У меня низкое давление, кофе ежедневно литрами потребляю. Кофепроизводящим компаниям давно пора предоставить мне большую скидку на свою продукцию. То же самое касается табачных фабрик. Из тридцати последних лет я не курила и не глушила кофе только два года — пока была беременна Лешкой и кормила его грудью.

Если я не собираюсь оставлять ребенка, то Почему с такой ненавистью-вожделением смотрю на пачку сигарет и на кофеварку?



Открылась входная дверь и захлопнулась. Возня в прихожей, чмоканье, хихиканье. Пришли дети. Лешка и Лика. Мой сын и его жена. Целуются, наверное. В домашние тапочки переобуваются и целуются. Можно подумать, в лифте они не тем же самым занимались, о высшей математике говорили.

А вот приложится ли сыночек к щеке родной мамы? У нас в семье было принято ушел-пришел отмечать прикосновениями к близким. А родители Лики — из другой, пуританской, секты. Когда на их серебряной свадьбе народ требовал «горько!», они, каменея от стыда, вытягивали губы трубочкой и едва касались друг друга. Мать Лики, она мне кто? Сватья? Так вот, сватья баба Бабариха весь вечер сидела пунцовая, как помидор.

Между тем целомудренный физический контакт между близкими людьми, он же дежурный поцелуй, я считаю прекрасным обычаем, ведь мы не так часто говорим друг другу приятные вещи.

Хотя был поцелуй Иуды. Как там по библейской легенде? Иуда согласился предать своего учителя за тридцать сребреников, и его поцелуй должен был указать стражникам на Иисуса. Фреска Джотто «Поцелуй Иуды». Их лица очень близко, они за секунду до поцелуя: прекрасное лицо Христа с высоким лбом и ясным взглядом и безобразный профиль Иуды со злобными глазами под низким лбом. Христос знал о предательстве и подставлял щеку…

Я думала о фресках, когда Лика, пропорхнув через кухню, подскочила ко мне и поцеловала в щеку.

— Здравствуйте, Кира Анатольевна!

— Здравствуй, ребенок! — отвечаю я.

Значит, Джотто? Тогда неизвестно, кто из нас Иуда. Скорее всего, я. Потому что, если бы я мечтала о дочери, если бы я имела ее и воспитала, как хотела, у меня бы все равно не вышло такой, как Лика, моя невестка. Всем нам: родителям Лики, Лешке, мне — часто хочется закатать ее в прозрачный пластик, чтобы обезопасить от грязи, пыли, царапин внешнего мира.

— Маман! Привет! — В другую щеку меня целует сын.

Нынче я у него «маман». От двух Лешкиных лет до его же пятнадцати я была исключительно «мамочкой». Потом он звал меня «мутер», как бы на немецкий манер. А на первом курсе института появилось лихое «мать» и вызвало у меня бурю протеста: «Я тебе не мать! Сам ты мать!» Короткий период продержалось «мамуля», и вот уже второй год я «маман».

— Представляешь! — Лешка поднимает крышки кастрюль в поисках ужина. — Лика купила фен, а он сдох через две секунды. Она пошла в магазин менять, а ей там не то что не поменяли, а задурили голову и еще всучили утюг дорожный на батарейках. Утюгу цена три сотни, а они слупили тысячу — вся ее стипендия. Во прикол! Лика, отдай маман квитанции и электроприборы. Что мы едим?

Не врубаюсь; где ужин?

Подтекст понятен? Лика, девушка тонкой организации, не может объясняться с хамоватыми продавцами, а маман обязана. И ужин не приготовлен, опять маман плохо службу несет.

— Кира Анатольевна? — спрашивает Лика. — Вы себя плохо чувствуете? Отдохните в комнате, а мы приготовим. Хорошо?

— Нет. — Я поднимаюсь из кресла. — Ты иди полежи, целый день на ногах. Я вас позову. Нет, нет! — отмахиваюсь от предложений помощи. — Здесь накурено, иди, не дыши!

— Иди, не дыши! — подхватывает Лешка, обнимает жену и уводит.

Лика беременна, двадцать недель. У меня на две меньше, что неудивительно. Когда они поженились, я трезво рассудила: лучшее свадебное путешествие — это когда в привычной обстановке и никто не мешает. Иными словами, отселять надо не молодых, а самим от них отъезжать. И я взяла путевку в сочинский санаторий. Там случился курортный роман. Или маленькая повесть, рассказик?

Ответ на этот вопрос не дает мне покоя.

Переворачиваю рыбное филе на сковородке и казню себя. Почему я вдруг почувствовала неприязнь к Лике? Еще вчера я бы забрала у родного сына почку, чтобы отдать ей. Еще вчера.., еще сегодня утром я не верила до конца, что ношу ребенка.

Когда Лешка решил жениться, только ленивый из друзей и знакомых не сказал мне: отговори сына. Нынче, мол, никто не женится, все живут.

То есть живут, живут, пока перезреют, что именуется «проверят свои чувства», потом расписываются и рожают детей. Мол, это свидетельствует о цивилизованности общества, о серьезном и ответственном отношении к такому институту, как брак.

А для меня, если бы Лешка жил и жил с Ликой, не взваливая на себя никаких обязательств, было бы самое обрушительное из всех возможных разочарований — разочарование в сыне. Я вырастила трусливого приспособленца?

Кроме того, только дурак не мог сообразить, что Лику нужно приковывать к себе немедленно и крепко. Лика — это Божий подарок. Третий подарок Всевышнего моему сыну. Первые два — мы с отцом. От меня Лешка взял стройную фигуру и неземную красоту, от отца — часть интеллекта.

Хорошо, что только часть. Если бы ему достались все отцовские мозги и он их приумножил, я бы отправилась в монастырь.

О Лике нельзя сказать, красивая она или безобразная. Вернее, или красивая, или безобразная.

Одни люди немеют от ее вида, другие внутренне передергиваются. На лице все не правильно: форма сердечком, очень большие глаза и высокие брови, губы узкие, хотя и волнующе очерченные. При этом кожа потрясающей персиковой гладкости. В романах Вальтера Скотта или Теккерея полно девушек с прекрасной кожей. Но как они сохранились в наши дни, вскормленные на докторской колбасе и нитратной картошке? Росту Лика предлинного — метр восемьдесят шесть. Наденет каблуки — и возвышается над Лешкиными метр девяносто. Когда я вертикально оказываюсь рядом, то задираю голову, разговариваю с ними как страус с жирафами.

Внешность (я в группе тех, кто Лику считает небесно прекрасной) — полдела. Не видели мы красоток с поганым характером? Нрав у Лики мягкий и железобетонно добрый. Точно девушка воспитывалась исключительно на великой русской литературе, с ее идеями женской чистоты, преданности и самоотверженности. Лика в меру наивна и глупа, хотя очень умна — на отлично учится в Финансовой академии, а там сплошная математика. Я могу про Лику написать тысячу слов, но достаточно одного, уже упомянутого. Подарок! Нам с Лешкой Подарок!

И вот к этой подарочной девочке я воспылала почти ненавистью. Объяснение простое, как две копейки. Вчера расклад нашей жизни на несколько лет вперед был ясен. В пику доброхотам, друзьям и родным, которые в ужас пришли: мало того что Лешенька рано женился, ему еще и ребенка заделали (кто кому заделал — вопрос), — я радовалась Ликиной беременности. Радовалась эгоистично. Во-первых, я люблю детей, во-вторых, я получалась вся из себя молодая, красивая и уже бабушка. Ах, шарман! Ах, пикантно! Моя зарплата, Лешкина аспирантская стипендия и приработок, Ликины будущие гроши-пособие — проживем!

Профланируем на медленном полете, зато у нас; маленький будет!

А теперь? Из-за беременной невестки я должна собственным ребенком жертвовать. Боливар двоих не выдержит. А Лешка даже не Боливар. Он, считай, четверых нахлебников не выдержит. Лешка хоть и молодой крепкий мужчина, муж и будущий отец, но без моего финансового подспорья жилы надорвет. Бросит науку, уйдет в бизнес. Бизнес ему противопоказан, как слону балет. Слон, конечно, может выступать в цирке, ноги задирать. Но то бедный слон. А в науке, в своей квантовой физике, Лешка многое может сделать. Недаром научный руководитель подбивает вместе книгу написать. Где видано, чтобы научный руководитель едва не каждый вечер своему аспиранту названивал? Интерес к маме аспиранта не учитываем. Интерес мы прихлопнули, когда Лешка еще диплом защищал.

Стоп! Назад! С чего мы начали? С того, что я Лику захотела со свету сжить. Временно? Это у меня пройдет? Вот извлекут зародыш, и пройдет?

— Кира Анатольевна! — Лика оказалась тихо под боком. — Давайте я помогу. Вы все переворачиваете и переворачиваете рыбу. Она уже готова, и овощи поспели. Вы садитесь, я накрою.

— Тебе было ведено лежать! — говорю я строго, отдавая Лике поварскую лопаточку. — Ты витамины сегодня пила?

— Пила, пила, пила! — нараспев произносит Лика и усаживает меня в кресло.

— Я пью! Все мне мало! — дурным голосом орет Лешка, помогая жене. — Уж пья-я-яною стала!

— У тебя прекрасный голос! — щедро улыбается Лика. — Настолько прекрасный…

— Что отсутствие слуха, — подхватываю я, — почти незаметно.

— Медведь только на одно ухо наступил, — соглашается Лика, — второе…

— Не додавил, — подсказываю.

Все в порядке: я встала на привычные рельсы, запрыгнула в поезд — на два голоса мы незлобиво перемываем Лешке косточки. Это наше любимое занятие по вечерам за ужином. У нас отличная семья, веселая. Если шутим над кем-то, то по-честному — двое против одного.

— Вы курите, — предлагает Лика, когда мы пьем чай. — Мне правда не мешает.

— Бросила курить, — вырывается у меня.

— Час назад? — усмехается сын.

Но Лика не поддерживает его и спрашивает серьезно:

— Почему? Что случилось?

Дети знают, что от безуспешных попыток бросить курить я отказалась. Поставила на них крест и нашла оправдание: «Я исключительно волевая и сильная женщина. Но для гармонии и равновесия у меня имеется один недостаток — табакозависимость. Если брошу курить, для той же гармонии может обнаружиться другая слабость. И неизвестно, какая лучше».

— Ты ведь у врача была? — спрашивает сын, озабоченно напрягаясь. — Что нашли?



Тут бы мне все и рассказать. Сложить руки на груди и признаться:

— Дорогие детки! Ваша мама немножко беременная, то есть не немножко, а очень основательно.

Лица у них вытянутся, и в первые секунды они не смогут скрыть растерянное отвращение.

— А папа знает? — спросит после молчания Лешка.

— Папа тут ни при чем, — вынуждена буду сказать я.

— А кто «при чем»? — с вызовом спросит Лешка.

— Дед Пихто! — огрызнусь я.

Но потом возьму себя в руки и начну лебезить перед ними:

— Дети! Не судите меня строго, так получилось.

Давайте вместе подумаем над решением проблемы.

Есть два выхода. Первый: оставить все как есть, и через полгода, взявшись за руки, мы с Ликой дружно пойдем в роддом рожать. Выход второй: ребеночка внутриутробно прикончить, извлечь, выбросить и навсегда об этом забыть.

Лика, добрая душа, конечно, скажет вслух:

— Я за то, чтобы «взявшись за руки».

Но внутренне меня возненавидит как соперницу. Как человека, на которого рассчитывали, а он свинью, то бишь собственного ребенка, подсунул.

Лешка, сдерживая возмущение, процедит:

— Почему ты взваливаешь на нас ответственность и решение собственных проблем? У нас своих недостаточно?

И он, мой сыночек, будет совершенно прав! Сама садик насадила, самой надо поливать.



— Кира Анатольевна? — Голос Лики вибрирует от волнения. — Почему вы молчите? Что у вас обнаружили?

— Золото и бриллианты, — усмехаюсь. — Ничего у меня не обнаружили! Я совершенно здорова.

Здорова как корова, ведь не сказать «как бык». А курить я бросаю, потому что готовлюсь стать.., бабушкой. Да! Прежде всего — бабушкой! Эдакая бабушка на сносях…

— Кормящая бабушка? — подхватывает сын.

Он даже не догадывается, насколько прав. Чтобы не догадался, перевожу разговор на другую тему:

— Вы над именем для ребенка думаете?

Вопрос не праздный. Дело в том, что в роду Ликиного отца принято чудить с именами. Лику полностью зовут.., держитесь! Гликерия Митрофановна! Как купчиху! Имя настолько ей не подходит, что каждый, кто услышит, начинает смеяться. Отца Лики соответственно зовут Митрофан Порфирьевич. Вот я и боюсь, что моего внука назовут Нестором или Калистратом, а внучку окрестят Глафирой или Ефросиньей.

— Девочку я хочу назвать Варей, — говорит Лика. — Варварой.

— Любопытной Варваре на базаре нос оторвали, — не соглашается Лешка. — Мальчика мы назовем Тимур.

Они смотрят друг на друга с вызовом. Незамеченная, я удаляюсь с кухни. Пусть сами посуду моют. И я знаю, что дальше последует. Они повздорят, Лика даже всплакнуть может. Потом бурно помирятся. Циклический процесс может повторяться по три раза на день. Милые бранятся…



Ночью мне снились кошмары. Мы с Ликой неутомимо рожали детей. Уже вся квартира была ими забита, шагу не ступить — кругом младенцы. А нас все тянет и тянет, как при поносе. Лика отлучится на минутку в комнату — возвращается с дитем.

Потом я, почувствовав настоятельную потребность, убегаю, прихожу с ребенком.

Мама Лики, Ирина Васильевна, с квадратными глазами то одного плачущего младенца схватит, потрясет, то другому соску в рот сунет, то третьему пеленки меняет. Дети почему-то разновозрастные — от месяца до полугода. В основном ведут себя смирно, лежат, почти не дрыгают ножками-ручками. И смотрят виновато-виновато, как бы прощения просят, что на свет появились.

— Дочь! — заходится в крике Ирина Васильевна. — Прекрати это безобразие!

Ирине Васильевне хочется и на меня заорать, но она не смеет, на Лике отыгрывается.

А у нас с Ликой совпадают позывы, мы хватаемся за руки, уносимся в темную комнату и возвращаемся с парочкой новых младенцев.

— Мамочка! — плачет Лика. — Я не виновата!

Кира Анатольевна первая начала!

— Что вы, собственно, имеете против? — говорю я торопливо, чтобы успеть оправдаться до следующего позыва. — Это природный жизненный процесс, он естествен и неостановим! Дети — цветы жизни!

— Да тут уже целая клумба, — поводит руками Ирина Васильевна. — Кто их кормить будет? Они же в гербарий превратятся!

Я не успеваю ответить, потому что снова убегаю метать икру…

Первой мыслью утром было: куда мы денем эту прорву детей? Потом я окончательно проснулась, вытерла пот со лба и сообразила, что рекордного приплода не будет. Родится двое детей, и только.

Наверное, решение оставить ребенка я приняла давно или сразу, как узнала о беременности. Но решение было крошечным и не очень твердым.

Пройдя через ночной кошмар, оно укрупнилось и отвердело. И я чувствовала, что дальше решение будет расти и каменеть, пока я не окажусь замурованная в нем, как в саркофаге.

Хотя внутренние монологи продолжались, та сторона меня, которая была за, явно побеждала.

Мое тело? Мое! Что хочу, то с ним и делаю! Никто мне не указ! Почему я должна оглядываться на других? До седых волос дожила и все оглядываюсь.

Вы, Ирина Васильевна, шокированы, что я в положении? Вот и живите в шоке! А я буду пребывать в радостном ожидании маленького человечка. Конечно, он может родиться дебилом-олигофреном. Но это будет мой дебил! Личный! Зато внук наверняка получится умственно здоровенький. Их обоих я и буду воспитывать. Дебил потянется за здоровеньким и поумнеет, а внук потянется… Ладно, когда они начнут мозгами обмениваться, я их разлучу. А Лика продолжит учебу, выйдет на работу. Пока же… Пока же я с двумя младенцами могу на паперти посидеть?

Есть другой выход: занять денег у подруги Любы.

Она жутко богатая и отвалит мне сколько угодно. А лет через сто мы долг отдадим…

Зачатие было вполне порочным, у ребенка есть отец. Как он отнесется к факту своего отцовства?

Возликует, прижмет меня у груди, осыплет поцелуями, прослезится от радости и умиления, предложит руку и сердце, будет носить на руках… А когда устанет на руках носить, посадит, а сам будет вокруг меня передвигаться исключительно на коленях…

Как бы не так! Еще скажи: тапочки в зубах принесет! Все это — из области фантазий, воспаленного воображения немолодой, влюбленной и беременной дурочки.

НЕВЕСТКА

Завтракаем мы с Ликой вдвоем. Лешка спит, ему на работу к двенадцати. Как говорит моя подруга Люба, «Леша аспирант, но работает в бассейне, чтобы не утонули». Все ясно сказано, хоть и не литературно. А литературно длинно получается: на аспирантскую стипендию не проживешь, у Лешки разряд по плаванию, днем он дежурит в качестве инструктора в бассейне. Сидит на стульчике, в одном ухе наушник, гремит музыка, второе ухо свободно для улавливания криков о помощи. Одним глазом следит за рукой, которая на бумаге формулы чертит, вторым сканирует бассейн, не пошел ли кто-то ко дну.

— Кира Анатольевна, кофе я вам сварила. Не очень слабый?

— Спасибо, в самый раз. Доставай творог и ешь!

Творог беременным полезен, в нем кальций. Я терпеть не могу кисломолочные продукты.

— Не хотите чуть-чуть? — как всегда из вежливости, предлагает Лика.

— Давай! — вздыхаю я. — Сегодня заеду на рынок и куплю тебе свежего.

— Сегодня у моей мамы день рождения, — говорит Лика. — Она ждет нас на ужин.

— Прекрасно помню! — вру, не дрогнув бровью. — И подарок уже купила, на работе лежит.

Оренбургский пуховый платок.

Кто меня дергал за язык выдумывать про платок? Это я от смущения, что забыла про памятные даты в жизни новой родни. А если не найду платок? С надеждой смотрю на Лику: может, у ее мамы уже есть сей предмет? Лика истолковывает мой вопросительный взгляд по-своему, как надежду на одобрение подарка. И одобряет:

— Прекрасно! Мама будет очень рада. Как вы думаете, а если мы с Лешиком подарим ей дорожный утюг?

— Вместе со сгоревшим феном? Твоя мама дальше дачи не любит ездить. Кстати, давай квитанции, утюг и фен. В каком магазине ты их приобрела? Сегодня, нет, завтра я к ним наведаюсь.

У ребят нет денег, поэтому — ненужный утюг в качестве подарка любимой маме. Мне не нравится их щепетильность в финансовых делах. Попросите на дело — я всегда дам. В стародавней коробке от кубинских сигар лежат деньги на наши текущие расходы — часть моей зарплаты. Собственные деньги Лешка и Лика тратят на ерунду вроде утюга или посещения кинотеатра, где стоимость билета равняется половине его стипендии. Из сигарной коробки они всегда берут на дело с пояснениями: продукты купить, за квартиру заплатить, белье в химчистку сдать. На книжной полке стоит том «Живопись Джотто», где я храню свои накопления, поскольку банкам не доверяю. Ребята ни разу не поинтересовались творчеством Джотто. И на самом деле их щепетильность мне по душе. Всем понятно, что сидят молодые у меня на шее. Но сидят скромно, руками не машут, ногами не дрыгают. Их желание стать на собственные ноги читается легко, да только раньше батьки в пекло не получается.

Заношу ложку над пиалой с творогом, политым медом, и соображаю, что нового не куплю — не успею после работы заехать на рынок, надо платок искать.

— Нет, не могу! — отодвигаю пиалу. — Убери в холодильник, завтра съешь.

— Кира Анатольевна! — умоляет Лика. — Я вас очень прошу! Я читала, что у женщин старшего возраста кости становятся хрупкими, как бы размываются. Процесс называется.., называется…

— Остеопороз.

— Да! Вам и маме надо обязательно кушать творог, в нем кальций!

— Куда ни кинь, — невесело усмехаюсь, — со всех сторон мне кальций необходим.

Лика смотрит с неподдельным удовольствием, как я давлюсь творогом.

К слову, у беременных бывают бзики по поводу еды. Что-то они вдруг невзлюбят, а чего-то хотят нестерпимо. Даже термин есть такой, но я его не помню. Лика на первых порах страстно желала тертой морковки. Лешка все тер и тер морковь, приговаривая: «Мне, конечно, нетрудно. Мне уже терка снится ночами, но это мелочи. Об одном прошу: не роди зайца!»

А я не могу припомнить ничего специфического в изменении вкусов. Как любила рассыпчатую картошку с жирной селедкой, так и люблю. И раньше, и сейчас готова отдать врагу молочный суп. Неужели пищевые пристрастия беременных — капризы от сознания беременности, психологические штучки?

— Как замечательно, что вы не курите! — вздыхает Лика и сочувственно спрашивает:

— Трудно держаться?

«Не то слово, девочка! — хочется воскликнуть мне. — Я готова продать душу дьяволу за одну затяжку! Но я могу распоряжаться только своей душой, а не здоровьем ребенка».

— Не напоминай! — прошу я мученическим голосом.

— Не буду! — обещает Лика.

— Возьми сразу деньги за фен и утюг. — Я открываю кошелек.

— Когда получите, положите их в сигарную коробочку.

— Ты меня поучи, куда что класть! — притворно обижаюсь. — Делать мне нечего, как помнить, сколько должна! Бери!

— Беру! — покоряется Лика и протягивает руку. — Спасибо! Мы похожи на дипломатов страшно дружественных стран.

Мне выходить на полчаса позже, чем ей. Лика стоически переносит мою заботу: витамины выпила? колготки под джинсы надела? укутай горло шарфом! зонтик не забудь! проверь сотовый телефон, батарейка заряжена?

Все девушки по горло хлебнули подобной материнской опеки. Выйдя замуж, им, естественно, хочется быть хозяйками, отвечать за мужа, за себя, за дом. А тут свекровь со старой песней! Другая на месте Лики давно бы меня возненавидела. Если бы на месте Лики была другая, я бы держала холодный нейтралитет.

— И самое главное! — Я перехожу к заключительному этапу прощания в прихожей. — Сколько перекрестков ты должна перейти?

— Четыре, включая один Т-образный! — рапортует Лика, целуя меня в щеку. — Обязуюсь идти на зеленый свет в толпе пешеходов. И не задумываться!

— Помни! — Я закрываю за ней дверь.

Наша чудная, распрекрасная Лика имеет привет в голове, он же черная дыра, он же способность вырубаться из действительности на несколько минут.

Маленький привет есть у всех людей: кто не захлопывал случайно дверь, оставив ключи внутри, не проезжал на автобусе свою остановку? Задумался — и приветик! Но если у нас маленький приветишко, то у Лики — пребольшущий. Она отключается, проваливается в черную созерцательную дыру, продолжая механически повторять действие или работу, которую делала до припадка. Начала резать хлеб — всю буханку пошинкует, то же касается сыра или колбасы. Или готовит Лика омлет. Нужно вбить два яйца. Она разбивает одно, второе, третье, четвертое… На ячеистой сетке лежат три десятка. Пока Лика не пустила в дело дюжину, не очнулась.

Сидит на диване с шитьем, второй час сидит. Я подхожу и строго восклицаю:

— Лика!

— А?

— Что ты делаешь?

— Юбку подшиваю.

— Ты ее уже по пятому кругу подшиваешь!

И познакомились Лика с Лешкой после одного из припадков, который едва не стоил Лике жизни.

Дело происходило в бассейне.



Лику приступ застиг в душе. Она помылась, надела шапочку и нижнюю часть купальника — трусики. До этого ходила в бассейн в закрытом купальнике, он пришел в негодность. Взяла летний, пляжный, но в голове сидело только одно привычное действие натягивания купальника — снизу вверх, и готово. Топлес Лика прошествовала в бассейн. Проплыла всю дорожку, когда сообразила, что вода как-то по-новому чувствуется телом.

Груди плавали-колыхались сами по себе. Бюст у Лики не шуточный, полноценный третий размер.

Лика забилась в угол бассейна, закрылась руками и оставалась на плаву благодаря интенсивным движениям ногами, которые быстро уставали.

Боковым зрением, то есть тем глазом, что присутствовал на работе, Лешка увидел: в углу корыта (так они называют ванну бассейна) кто-то бьется и совершает странные погружения. Лешка вытащил наушник из уха, отложил тетрадку, встал и, подойдя к краю корыта, присел на корточки.

— Эй! — позвал он. — С вами все в порядке?

— Уйдите! — завопила Лика, которой до этого момента удавалось избегать контакта с людьми. — Уйдите!

Ее крик привлек плавающих на соседних дорожках людей. Они повернули в ее сторону головы, казавшиеся в эту минуту Лике противными как у монстров — лысые из-за шапочек и кровожадно жестокие из-за выпуклых очков в резиновой оправе. Монстры заинтересовались, стали подплывать.

Лика была готова скорее умереть, чем пережить скандальный позор. Она так и крикнула:

— Лучше умереть!

И стала натурально захлебываться и опускаться на дно.

— Только не в мое дежурство! — воскликнул Лешка.

Он в секунду сбросил спортивные штаны и майку, прыгнул в воду. Была самоубийца одета или раздета, Лешка не сообразил, когда они боролись на дне корыта. Лешка — за спасение. Девица — против. Кругом бульки-пузырьки, завихрения воды — и все как в замедленном кино, которое нужно срочно убыстрить. Да еще мешались другие добровольные спасатели или просто любопытные, которые ныряли вокруг. Они составляли группу зрителей подводного действия, активно обсуждающую спектакль на поверхности. Вынырнут, перебросятся парой фраз, и опять на дно.

Бассейн кипел. Не умеющие плавать бабульки в полиэтиленовых чепчиках в цветочек, перебирая руками по канату дорожки, из неглубокой части бассейна устремились поближе к «сцене». У ныряющих бабульки активно интересовались: кто утонул? уже утонул? мужчина? женщина? давно?

Лешка пробыл под водой рекордное время. Хотя силы были неравны — девушка отчаянно сопротивлялась. Но водички все же наглоталась и обмякла.

Лешка схватил ее за волосы, потащил кверху. И, вынырнув, не озаботился вопросом, почему она нагая.

Он даже этого не заметил. Девушку надо было откачивать, часть признаков жизни она утратила.

Если бы действие происходило на земле, можно было сказать, что народ бросился врассыпную, освобождая инструктору проход. А здесь они врассыпную отплыли. Лешка притаранил утопленницу к лесенке, взвалил на плечо, поднялся по ступенькам и потрусил в инструкторскую — каморку, дверь которой выходила в бассейн.

Лешка положил девушку на топчан и оказал первую помощь утопающему — точно как учили на курсах спасателей. Помощь удалась — девушка изрыгнула воду, прокашлялась, посинела, побелела и стала ровного светло-красного цвета.

Лика испуганно оглянулась по сторонам, сдернула со спинки стула полотенце и прикрылась им.

— Как вам не стыдно! — воскликнула она.

— Мне очень стыдно, — заверил Лешка. — Сколько работаю, деньги получаю, а еще никто не тонул. Нашатырь нюхать будете? Или резкость восприятия уже восстановилась?

Лика смотрела на него с ужасом, если не сказать с ненавистью.

— Резкость? — повторил Лешка и постучал себя по голове. — Резкость наведена?

Лика зло кивнула. Лешка подумал, что, хотя это не зафиксировалось в его памяти, спасая утопленницу, он стянул с нее купальник.

— Вы, знаете ли! — произнес он возмущенно. — Покончить с собой в общественном бассейне! Ничего оригинальнее не могли придумать? И как вам, в ваши годы, жизнь успела надоесть? Мне моя еще лет сто будет нравиться.

— Кто вас просил ко мне подходить? — обреченно спросила Лика.

— А что мне было делать? — с вызовом ответил Лешка. — Смотреть, как вы погибаете?

— Прислать какую-нибудь женщину!

— А спасатель мужского пола вас не устраивает? Какие привередливые утопленники пошли!

— Купальник, — прошептала светло-красная от смущения Лика.

— Плавает на дне бассейна, — успокоил Лешка.

— Висит в душе.

— А как он туда переполз?

— У вас с головой проблемы? — спросила Лика прорезавшимся голосом.

— Не такие, как у вас, но тоже имеются. Послушайте, девушка! Поскольку вы не проявляете естественной благодарности спасителю, значит, не оставили мыслей о самоубийстве. Суицидальноетью кто занимается? Правильно! Психиатры. Вот их сейчас я и вызову.

— Не надо психиатров! — испугалась Лика. — Я же вам простым русским языком объясняю. Я задумалась, со мной бывает. Забыла надеть верх купальника. Когда обнаружила, что я.., что его нет.., а тут вы.., хотела на дне отсидеться.., лучше не жить.

— Из-за купальника? — уточнил Лешка. — Вернее, его отсутствия?

Лика кивнул? и закусила губу, собираясь плакать.

— Ну, вы даете! — развеселился Лешка, хотя на самом деле струхнул, что девушка зайдется в рыданиях. — Да у нас тут это привычное дело! И мужики и бабы, извиняюсь, женщины регулярно под нудистов косят. А недавно детсадовская группа была полностью без плавок. Кстати, вы задумывались, почему скульпторы голых мальчиков изображали, а девочек — нет? Ну, помните, статуя писающего мальчика в Стокгольме или в Амстердаме?

Ни там, ни там Лешка не был, зубы заговаривал, отвлекал. Не дожидаясь ответа, он тараторил:

— Как вы себе представляете скульптуру писающей девочки? А чего вам, простите, стыдиться?

Где у вас уродство и недостатки? Вам гордиться своим телом надо. А стыдиться люди должны собственной глупости и невежества.

(В этом месте, когда мне Лешка рассказывал, Лика прокомментировала: «Сначала он не замечал, что я голая, а потом, оказалось, рассмотрел и оценку поставил»).

— Если вы такой добрый, — попросила Лика, — принесите мне, пожалуйста, купальник из душа.

— Легко! — согласился Лешка. — Только вы слово дайте, что обратно в корыто не броситесь топиться! У вас мама есть? Отлично? Поклянитесь своей мамой и моей заодно. Если с моей мамой что-нибудь случится, — пригрозил он, — я вас на том свете найду!

И он пошел прямо в женский душ. Просто пошел — как в мужской. То ли спасенная Лика уже произвела на него неизгладимое впечатление, то ли заразила своей забывчивостью.

Нагие женщины в душе не верещали, когда Лешка заглядывал в кабинки в поисках купальника. Женщины онемели от деловой наглости инструктора-спасателя, который кивал на купальники и спрашивал: ваш или чужой?

Лешка не отпустил Лику домой. Она плавала под его присмотром до конца смены. «Пупырышками покрылась, — гордо вспоминал Лешка, — но покорно плавала. Так я ей понравился!»

А дальше у них было как водится. Свидания, прогулки, кафе, поцелуи в парадном, свадьба.

Тот случай в бассейне хорошенько потряс Лику, и она почти перестала впадать в забытье, контролировала себя. Но когда забеременела, когда мы пережили естественное «конечно, рано, но все равно отлично!», когда Лика стала на путь подготовки себя к материнству, припадки возобновились.

Когда они случались дома — полбеды. Не жалко ведь нам дюжины яиц или десятикилограммовой пачки стирального порошка, который она засыпала в машину. Мы пол по колено в пене помоем и машину отремонтируем. Но ведь случись большой привет на улице, Лика под автобус может попасть! И мы стали бояться перекрестков, как злейших врагов. Отсюда — постоянный контроль по мобильному телефону и регулярные напоминания о правилах уличного движения.



Я шла к метро и невольно присматривалась к детям, спешащим в школу. Как хорошо стали одевать малышей! Яркие курточки, смешные трикотажные шапки с помпонами, веселые рюкзачки за плечами. А мордахи такие же, как были у наших" детей, которых мы наряжали, выкручивая свою фантазию, скромненько и модненько.

Вот пацаненок точно не сделал домашнее задание. Шевелит губами — придумывает «правдивое» объяснение для учительницы. А девочка наверняка отличница, ноздри трепещут — репетирует свой ответ у доски. Этот не выспался, бедняга, а тот несет в рюкзаке «бомбу» — живую лягушку, пластикового, но очень натурального ужа или просто рогатку.

У ограды детского сада я затормозила и понаблюдала давно забытую сцену. Два карапуза выясняют отношения. Слов не слышно, но повод для разбирательства, конечно, важный. Например, вчера состоялся обмен фонарика на водный пистолет.

Сегодня первый хозяин фонарика хочет его обратно, потому что пистолет сломался. Конфликт! Словесные аргументы кончились, первый бьет второго. Драться по-настоящему он еще не умеет — наотмашь машет кулачком. Только бы воспитательница не подоспела, досмотреть хочется. Второму не больно, удар принимает толстая куртка на пуху, но после секундной паузы он начинает громко плакать. Первый смотрит на него внимательно, набирает сколько можно воздуха в легкие и тоже начинает орать. К ним спешит воспитательница…

Умные детки! Оба все сделали правильно. Первый сообразил, что у внезапно нападающего есть преимущество и надо применять другое оружие.

Второй уже усвоил: кто громче орет, тот и обиженный, его не накажут.

Еду в метро и думаю о том, как странно (с сегодняшнего дня) я стала воспринимать детей. Старый опыт, точно старая закваска в опаре, потихоньку начинает процесс ферментации: набухания и разрастания теста. Во мне набухает сознание того, что я могу воспитать очень достойного человечка или двух, считая внука. У меня есть опыт, есть терпение, отсутствуют эгоистические интересы по устройству карьеры и личной женской судьбы, я готова отдать детям остаток жизни. Готова физически и морально.

«Твой опыт ничего не стоит, — возражает внутренний голос-скептик. — Если бы родители накапливали позитивный опыт в воспитании детей, то в многодетных семьях последыши становились бы гениями или святыми пророками. Насчет моральной и физической готовности к подвигу — напыщенная фраза. Нас, женщин, сладким не корми — дай пафосу!»

— Выходите на следующей? — Меня толкают в плечо.

— А какая следующая? — спрашиваю я, уподобляясь своей рассеянной невестке.

До работы еще пять минут пешком. Трачу их опять-таки на размышления о детях. Мне вообще не хочется ни о чем и ни о ком думать, кроме детей.

Маленький ребенок — это вселенная, облако, в центре которого ты вращаешься. С годами вселенная-облако уменьшается и концентрируется, превращаясь в яркую самостоятельную звезду. Мой Лешка — это уже звезда. Потери облака или звезды страшны. У меня есть знакомые, которые потеряли маленьких детей, и другие, потерявшие больших. В первом случае была нелепость, во втором — война в Чечне. Смерть маленького ребенка — как потеря кислорода в воздухе. Гибель взрослого сына — как перечеркивание твоей жизни, отказ в бессмертии. И то и другое невыносимо больно, но переживаемо. Будь наоборот, было бы легче…

Почему я о смерти? Ведь я рожать настроилась?

Потому что мне уже за него страшно! Вдруг под машину попадет? Возьмет от Лики способность отключаться и зашагает на красный свет…

Минуточку! Ликиных генов во мне нет и быть не может. Есть наследственность совершенно другого человека. О! Как я гоню мысли о нем! А они лезут и лезут, как белые корешки из лука-порея.

Живучие, подлецы! Я их оборву, а они опять лезут.

Против личности отца ребенка в качестве генофонда я ничего не имею. Против свиданий с ним — имею, но не могу противиться. Бегу по свистку, то есть по звонку. И с ужасом представляю ситуацию, когда я — женщина, которой через два года пятьдесят стукнет, — говорю мужчине, на шесть лет меня моложе, что беременна, «Извини, милый! Но, несмотря на свой преклонный возраст, я залетела!»

Кошмар! Хуже, чем ночной бред с детородным конвейером!



Я работаю в государственной корпорации, которую называют естественной монополией. Мы добываем, перерабатываем и продаем нефть. Лично я ничего не добываю и не продаю, тружусь в управлении кадров. Перекладываю бумажки из одной бумажной папки в другую, из одного компьютерного файла в другой.

Меня можно назвать человеком без специальности или профессии. Высшее образование, конечно, имеется, окончила химический факультет МГУ.

Преподавала в школе и в ПТУ. Школа была с сильным уклоном в гуманитарные науки, поэтому химия остальными учителями, родителями и учениками воспринималась как чужеродное наслоение, вроде бородавки. Кому нужны бородавки?

В кулинарном ПТУ я читала курс по организации общественного питания. Спрашивается: что я понимаю в общественном питании? Во-первых, есть учебники, а я человек быстро и хорошо обучаемый. Во-вторых, преподавать то, что никому не нужно, труда не составляет.

В моей трудовой книжке значится районный отдел образования, где я трудилась методистом, парикмахерская, где была администратором, контора по озеленению — там я называлась специалистом по новым технологиям. В фирму, производящую газированные напитки (в подвале), я трудовую книжку не сдавала, вовремя унесла ноги.

Цех вскорости разгромили не то конкуренты, не то бандиты, не то милиция.

Прыгая с места на место, я руководствовалась двумя критериями — зарплатой и географией. Пока Лешка был маленьким, близость к дому имела решающее значение. До последнего времени зарплаты хронически не хватало. А когда десять лет назад наступили последние времена, и я выписывала липовые накладные на липовые газированные напитки, и в семье был полный швах, единственным моим желанием было добровольно сдаться в психиатрическую клинику, попроситься на койкоместо.

На помощь пришла подруга Люба, мой добрый ангел. Она купила мне с Лешкой квартиру и заставила своего мужа Антона устроить меня на работу в нефтяную корпорацию. Там я и тружусь поныне, довольная окладом и регулярными премиями.

Ответ на вопрос, почему я не приобрела нормальную специальность, не делала карьеру на последнем месте работы, прост и сложен. Прост для миллионов женщин, которые спросят в свою очередь: зачем мне это нужно, когда мне было думать о карьере? Сложен, потому что надо рассказать всю свою жизнь. Если коротко: в нашей семье (муж, Лешка и я) упор делался не на служебный рост, а на самосовершенствование. Муж по этой тропе двигался семимильными шагами, я брела за ним.

Выбиться из преподавателей в завучи или заместители директора ПТУ — какая проза по сравнению с тремястами двадцатью новыми прочитанными книжками! Наши интересы, моральные приоритеты, победы и свершения лежали вне производственных коллективов. Вот только кушать хотелось!

Поэтому я работала где попало, а муж почти не утруждался, не опускался до прозы бытия.



Поздоровавшись с коллегами, прохожу в дальний угол комнаты, где находится мой стол. Место стратегически выгодное. Компьютер повернут так, что никому не видно изображение на мониторе.

Если кто-то приближается, я всегда успеваю переключиться на рабочую программу, закрыть книжку, которую скачала дома из Интернета и читаю.

Со стороны посмотреть — я вечно уткнута взором в экран. Нужно иметь ноль целых пять десятых пяди во лбу, чтобы выполнять мои обязанности. восемь рабочих часов. Двух часов вполне хватает.

А если книга интересная, то работа не волк, до завтра не убежит.

Сослуживцы ко мне относятся хорошо. Во-первых, усвоили, что я не рвусь в карьерные выси. Во-вторых, не поддаюсь на провокации, интриги и не вступаю в группировки. В-третьих, можно поплакаться мне в жилетку с гарантией, что дальше информация не уйдет. В-четвертых, меня охраняет имя Антона Хмельнова — полуолигарха-получиновника. С Любиным мужем я на короткой ноге, мы знакомы со студенчества, хотя сейчас видимся нечасто.

Вокруг, конечно, бушуют страсти, текут подводные течения, плетутся козни, выстраиваются ходы-выходы — все десять лет, что я работаю. То нас из управления делают департаментом, то сокращают, то укрупняют, то вакансии открываются по случаю повышения начальства, то варягов присылают, то просто народ заскучает и начинает кого-нибудь со свету сживать.

Сама себе напоминаю центр торнадо. В центре вихревой воронки — зона покоя, в которой я отсиживаюсь и наблюдаю, как одного подхватывает и уносит прочь, другого волочит по земле, и кости все его перебиты. Нет, тут я, пожалуй, на себя наговариваю. Когда я вижу, что отчаянно несправедливо сжирают человека, то подаю голос. На каком-нибудь общем собрании беру слово и поясняю, как все это выглядит с точки зрения элементарных норм порядочности и человеколюбия.

Поэтому меня называют «наш нравственный камертон» или «священная корова с правом решающего голоса». Но своим коровьим правом я пользуюсь нечасто. Как правило, все овцы на заклание есть волки в овечьей шкуре.

Сегодня мне не читается и уж тем более не работается. Выслушала свою коллегу, Олю Маленькую. Она подошла как бы по делу, с бумажкой, и жалуется на Олю Большую. Еще неделю назад две Оли были неразлейвода, несмотря на разницу в возрасте — тридцать и пятьдесят шесть. Нынче светит сокращение, Олю Большую, как пенсионерку, могут турнуть в первую очередь. Она ведет работу, чтобы уволили Олю Маленькую за профессиональную непригодность.

Через час подходит Оля Большая. В ее изложении картина выглядит диаметрально противоположной.

Мол, столько сделала для этой особы, а она неблагодарная, за неблагодарность надо наказывать.

А мне хочется поговорить с ними просто по-бабьи, о своем. Это была бы сенсация! У Оли Маленькой глаза бы полезли из орбит.

— Да вы что, Кира Анатольевна! Вы беременная, честно? Я думала, вы давно не.., то есть, конечно, — запутается Оля.

— Предохраняться надо! — авторитетно заявит Оля Большая, которая уж точно «давно не…».

— Девочки! Что же мне делать? Срок большой!

— Избавляться! — скажут они хором.

— Даже я на второго не отважилась, — попеняет Оля Маленькая.

— Какие дети, когда бабушкой скоро будешь? — задаст разумный риторический вопрос Оля Большая.

У обеих во взоре я прочту нетерпение — включить сарафанное радио, идти дальше рассказывать потрясающую новость. И зашушукается народ, забросает меня косыми взглядами. Покатится волна, дойдет до Антона. Информатора он, конечно, обматерит, а потом меня призовет. Антон хороший мужик, только очень богатый и замордованный десятилетиями ответственной работы.

— Не твое собачье дело! — скажу ему я.

— Ты мне четко отвечай! Есть факт или нет факта налицо?

— Он не на лицо, он в животе.

— Ты сдурела на старости лет?

— Тебя, благодетеля, не спросила, с кем мне спать и от кого рожать!

— Кира! — будет орать он мне в спину, потому что я развернусь и уйду. — Кира! Если что-то надо. передай моему секретарю!

Мечты, мечты! Никому я не признаюсь, сплетники могут отдыхать. Через несколько месяцев у меня вырастет живот, но никто не заподозрит, по какой причине. В моем возрасте женщины легко полнеют. Я буду говорить: «Климакс, на гормонах сижу, от них вес прибавляется». А потом уйду в декретный отпуск, и все выпадут в осадок. Но этой трогательной картины я не увижу. Господи, помилуй! Не дай лицезреть сослуживцев в осадке! Иначе от стыда рожу раньше времени!

РОДНЯ

Ирина Васильевна, мать Лики, как водится, жарила-парила, целый день у плиты простояла. Стол ломится от разносолов, а на усталую именинницу без слез не взглянешь.

Пуховый платок, повезло, я купила в переходе метро. Могла бы поехать в дорогой магазин народных промыслов и там за другие деньги приобрела бы то же самое. Экономию компенсировала роскошным букетом в кружевной многослойной обертке. Ирина Васильевна не знала, куда пристроить вызывающе помпезный букет, поставила в большую хрустальную вазу, переселив из нее подаренные мужем гвоздики. Обертку мещанскую не сняла, и букет смотрелся как отдельный гость в маскарадном костюме.

Лика и Лешка подарили Ирине Васильевне книгу «Ландшафтный дизайн на шести сотках», а потом, призвав всех к молчанию, вкатили в комнату главный подарок — велосипед. Молчание затянулось.

Я кашляла, чтобы не смеяться, — представила, как непросто будет упитанной Ирине Васильевне удерживать в равновесии центр тяжести на маленьком сиденье.

— Полезная вещь! — пришел в себя Митрофан Порфирьевич.

— Спасибо, я давно такой хотела, — вежливо и неискренне проговорила Ирина Васильевна.

Когда рассаживались за стол, я тихо спросила Лешку:

— Велосипед — твоя идея?

— Ага! На даче нет велосипеда — это же глупость!

— Циолковский! — обругала я сына.

— Кто-кто? — не понял Лешка.

— Циолковский токарный станок на свадьбу жене подарил, ему станок нужен был для опытов.

— Берем пример со старших гениев. — Лешка раскаяния не испытывает и скромностью не отличается.

Тонкие материи, вроде взаимоотношений с новой родней, он во внимание не принимает. Я к вам хорошо отношусь? Хорошо! В случае нужды кровь свою отдам? Отдам! Чего еще нужно?

Ирине Васильевне и Митрофану Порфирьевичу нужно, чтоб все было как у людей. Чтобы мы приезжали каждый выходной на дачу, ели свое варенье и свои огурцы, обсуждали проблемы всходов помидоров и заморозков в период цветения вишни. Чтобы копались в огороде и окучивали картошку. Шесть соток могут занять столько рабочей силы, сколько этой силы имеется. Конечно, Ирина Васильевна и Митрофан Порфирьевич от помощи отказываются — на словах. На деле им было бы по меньшей мере странно, если бы мы прохлаждались в тенечке, когда они корячатся.

Мне же мило в шезлонге с книгой посидеть.

Лешке — погонять мяч, пожарить шашлыки, врубить музыку на полную громкость. А летрушку-зеленушку мы на рынке купим.

И получается: нас тянут в нормальную жизнь родни, а мы сопротивляемся. Я противлюсь замаскированно и идеологически. Лешка — не задумываясь и природно. Его природа состоит из науки, спорта и узкого круга личностей: Лики, меня, отца, друзей — тех, с кем ему интересно. Заставить его общаться с неинтересными людьми практически невозможно. Лешка признает обязанности, но отрицает повинности.

Ирина Васильевна и Митрофан Порфирьевич — очень милые, хорошие люди. Я бы даже сказала, интеллигентные люди с неинтеллигентными профессиями. Она — кладовщица, он — слесарь. Работают на заводе… «Серп и молот»? «Молот и серп»? «Красный богатырь»? «Богатырь в красном»? Не помню.

За столом, кроме хозяев и нас, присутствуют две соседки-подружки Ирины Васильевны и сестра Митрофана Порфирьевича с мужем. Звучат тосты за здоровье именинницы, споро поедаются салаты, студни — народ с работы, голодный.

Поднимается с фужером Лешка. Сейчас брякнет что-нибудь не в дуду. Так и есть.

— Всем известно, как много придумано анекдотов про тещу. Теща — любимый фольклорный персонаж. «Почему?» — спросим мы.

«Ответь себе на досуге», — хочется сказать мне.

Ирина Васильевна улыбается натужно и слегка испуганно. Митрофан Порфирьевич хмурится. Лика замерла от дурных предчувствий.

— Потому что, — как ни в чем не бывало продолжает Лешка, — народ любит своих тещ! Смеется над ними, потому что любит! — повторяет он, замечая на лицах присутствующих непонимание.

«Ох, сыночек! — думаю я. — Будет тебе смех! Сквозь слезы!»

— Так какой анекдот? Расскажи! — перебивает муж сестры.

— Например… — с ходу соглашается Лешка, большой знаток фольклора.

Я изо всех сил лягаю его под столом ногой.

— Э-э-э! — запинается Лешка. — Примеры в данном случае не существенны. Множество проведенных ранее экспериментов доказывают верность моей теории. Давайте выпьем за мою тещу, она же, не побоимся этого слова, мать моей любимой жены!

Все сдвигают фужеры.

Ирине Васильевне после сегодняшнего вечера западет в голову мысль, что единственный зятек рассказывает про нее анекдоты и проводит эксперименты. Эта глупость со временем обрастет массой деталей, подтверждающих неблагонадежность Лешки. Так рождается неприязнь и семейные драмы. Втолковать это Лешке невозможно. Он слишком умный, чтобы понимать простые вещи.

На горячее подается запеченная рыба, мясо в горшочках и рассыпчатый вареный картофель. Все выглядит очень аппетитно, но гости, как говорится, подорвались на ерунде — на закусках и без энтузиазма ковыряются в тарелках. А впереди еще десерт — торт домашнего изготовления, щедрый на жиры и холестерин.

Лешка насытился, заскучал, хочет домой. Обращается ко мне:

— Ты еще побудешь? Мы поехали.

Лика слышит его вопрос и постановление. Не отрывая взгляда от тарелки, тихо произносит:

— Я не поеду. Нужно помочь маме убрать после гостей. Вы поезжайте, я дома Заночую.

— Твой дом в другом месте! — злится Лешка.

— Тише! — пинаю его локтем. — Всякое растение, даже самое мощное, произрастает из семечка, мелкого и подчас глазу незаметного. Чтобы не росло, нужно не сажать.

— Ты тоже ударилась в сельскохозяйственные забавы? — хмыкает сын.

— Я имела в виду семена раздора.

— Мура! — отмахивается Лешка. — Ну что? Ударим по мясу? Тебе положить?

— Имей терпение в очереди, — говорю я, вяло жуя, пытаюсь зайти с другого конца.

— Маман! Ты сегодня весь вечер притчи толкаешь. Коэльо начиталась?

— Представь, что ты в очереди, — продолжаю я. — В очереди к врачу, к академику, которому ты принес свою статью, за театральными билетами, за колбасой, за пивом, наконец. Мы большой кусок жизни проводим в очередях. И хотя это время тратится впустую, без него не получить желаемого.

— Ладно! Я не отъезжаю! — Лешка рассмеялся.

Юмор заключается в каламбуре. На их молодежном, сленге «отъехать» — значит прийти в восторг, получить удовольствие. (Купил классный диск. Послушал — отъехал.) Этот глагол также синоним выражению «напиться пьяным». (Слабак!

Стакан принял и отъехал.) И третье значение — умереть, преставиться. (Мой дедушка давно отъехал.) Вот Лешка и смеется довольно — употребил слово в четырех значениях, и все подходят.

Мы давно и неделикатно шушукаемся втроем.

Поворачиваюсь к соседке справа, она же соседка по лестничной клетке Ирины Васильевны.

— В ее-то годы и рожать! — говорит соседка. — У самой внук уже в первый класс пошел.

Тема меня живо заинтересовала.

— Женщина в возрасте родила? — уточняю.

— Да, пятьдесят три года, завсекцией трикотажа в нашем магазине.

— Хватит тебе о всякой грязи говорить! — одергивает соседку Ирина Васильевна и брезгливо морщится.

Но меня тот факт, что не одна я дура на свете, очень греет. И есть много вопросов:

— Как она беременность перенесла? Ребенок родился здоровеньким?

— Пока маленький, ведь не разглядишь. Маленькие все здоровенькие, а вырастет безотцовщина, по кривой дорожке пойдет.

— Мужа нет, — киваю я.

Соседка удивляется моей непонятливости:

— Я же говорю, парализовало его от инфаркта.

— От инсульта, — поправляю механически, — парализует после инсульта.

— Один черт! Вот и сидит она, слезами умывается, ребенка грудью кормит. А на кровати муж лежит пластом, мычит и под себя ходит. А дочка не ходит, не помогает. Пока мать в силе и при деньгах была, так нужна, а теперь — сама кувыркайся со своим выродком.

— Ребенок от другого мужчины? — Мне интересны все детали.

— Врать не буду, не знаю. Только она про своего мужа говорила, что у него давно конец в начало превратился.

— Какой конец? — удивляется Ирина Васильевна.

Во мне умер просветитель. Не удерживаюсь от объяснений, даже когда они лишние.

— Конец — это мужской половой орган. Например, о контактах гомосексуалистов говорят: свести концы с концами.

Несколько секунд женщины смотрят на меня молча, переваривая информацию.

— Нет, — качает головой соседка. — Они не гомосексуалисты, просто несчастные люди.

— Как будто гомосексуалисты счастливые, — вставляет вторая соседка.

Разговор уходит в сторону, и я вопросом возвращаю его на старые рельсы:

— Тяжело у завтрикотажем протекала беременность?

Соседка не успевает ответить, именинница Ирина Васильевна рубит тему на корню:

— Хватит нам о всяких гадостях говорить! Тьфу!

Противно слушать! Сладкое подавать?

Разговор как разговор, нормальный, женский.

Сплетни как сплетни. А Ирина Васильевна у нас моралистка. Моралите и консоме — назидательный аллегорический спектакль и бульон. Моя подруга Люба однажды в ресторане заказала официанту моралите вместо консоме. Официант мгновенно нашелся: «Кончилось! Из меню есть только то, что галочкой отмечено». На моралите много охотников.

Легко представить брезгливый ужас и отвращение на лице Ирины Васильевны, когда она узнает о моем грехопадении. О том, что я повторяю путь завсекцией трикотажа… Девушка в подоле принесет — на нее косятся, а если у бабушки в подоле что-то барахтается — так это ни в какие ворота. Фу, мерзость!

Осуждать и клеймить то, к чему неспособен по старческой немощи или по темпераменту, проще простого. Многие этому предаются с вдохновенным азартом. А куда еще азарт девать?

Уж на что наш светоч, Лев Николаевич Толстой! В молодости-то ненасытен был. А в старости, прогуливаясь с Чеховым и Горьким, выспрашивал у них подробности интимных отношений с женщинами, чем вызывал понятное смущение.

Себя молодого Толстой называл гулякой, используя «грубое мужицкое слово», как вспоминал Чехов. Толстой ополчился на его «Даму с собачкой», называл ее развратной книгой, поощряющей блуд.

Вот Чехов и припомнил тот разговор. А Лев Николаевич главной своей книгой считал «Путь жизни». Большинство людей о ней и не слышали, что неудивительно — это евангелие от толстовцев страшно нудное. В нем есть глава, посвященная интимным отношениям мужчины и женщины. На полном серьезе и на нескольких страницах Толстой утверждает, что совокупление без цели зачатия ребенка есть страшный грех. Послушал бы он эти проповеди в молодости!

Впрочем, Ирина Васильевна, скорее всего, не лишена плотских радостей. Ее Митрофан-то герой! Однажды мы были у них на даче, и Митрофан Порфирьевич здорово перепил, назюзюкался до остекленения. В этом состоянии у мужиков в мозгу остается одна короткая и емкая фраза:

«Бабу бы! Чужую!» Митрофан Порфирьевич, глядя хрустальными глазами прямо вперед, подлез рукой под стол, захватил мою коленку и сжал. Я повернулась к нему и сказала тихо и точно в ухо:

— По морде захотел?

Других, более куртуазных, отказов он бы не понял. Руку испуганно убрал. Наутро выглядел пристыженно испуганным. Видно, помнил, что домогался, получил отлуп. Но детали стерлись. А детали в этом деле играют главную роль. Я держалась гордо-холодно, хотя внутренне посмеивалась. Митрофан был вынужден подловить меня в. укромном уголке и извиниться:

— Простите за вчерашнее!

Ответила как чопорная гранд-дама:

— Ваши извинения принимаются. Но на будущее…

— Никогда! — воскликнул Митрофан Порфирьевич.

С тех пор он держится от меня подальше и настороженно. Будто я храню на него компромат и могу в любой момент предъявить свету, то есть семье. Дурачок! Хорошо бы я выглядела, заяви Ирине Васильевне: «А ваш муж полгода назад меня за коленку щупал!»

Как отреагирует Митрофан Порфирьевич на известие о моем интересном положении? «Вот шлюха! — воскликнет он. — А строила из себя честную!» Ирина Васильевна согласно кивнет и вспомнит еще одно определение для таких, как я, — женщина легкого поведения. С полным основанием я могла бы возразить: «Мое поведение столь долго было серьезным, что порцию легкости я давно заслужила».

Хочешь не хочешь, а с мнением новой родни приходится считаться, Лешка им не чужой. Мало того что зятек с гонором попался, так и матушка у него гулящая. Ведь известно, что с мужем я не живу десять лет, значит, ребенка нагуляла.

Кстати, с Сергеем мы не разведены. Следовательно, юридически он будет считаться отцом ребенка. Надо при случае Сережу порадовать.



Домой мы ехали на такси. Лика и Лешка все еще дулись друг на друга. Когда вошли в квартиру, Лешка заявил:

— Отрубаюсь! После обильной еды и флейма (пустых разговоров) я способен только читать великого письменника Храповицкого (спать).

Переодевшись, я пошла в ванную и услышала всхлипы на кухне. Лика сидела в моем кресле и плакала, уткнувшись в кухонное полотенце.

— Ой! — шмыгнула она носом. — Ваше место заняла.

— Сиди! — позволила я и присела на табурет.

— Понимаете, — быстро заговорила невестка, — мои родители простые люди. Но они непростые!

— Ясно дело. А мы сложные, но несложные.

— Да! Мама с папой очень добрые. Они меня очень любят и… — запнулась, — и Лешку, и вас… очень.

— Лика! У тебя прекрасные родители! Тебе с ними повезло, да и нам тоже. Если ты видишь какие-то проблемы, причина не в Ирине Васильевне и твоем отце, а в нас. Мы кажемся снобами, хотя, тешу себя надеждой, таковыми не являемся. Просто нужно время привыкнуть друг к Другу.

«Со временем я преподнесу такой подарочек, что вам будет легко слиться на почве презрения ко мне».

— Кира Анатольевна! Я вам тайну выдам! У ПАПЫ БЫЛА ЖЕНЩИНА!

— Одна? — невольно вырвалось у меня.

— Это не мама! — пояснила Лика. — Это совершенно другая женщина, тоже кладовщица.

«Любопытная специализация», — подумала я, но вслух ничего не сказала.

— Она, та женщина, на заводском складе работает, а мама в цеховом, — уточнила Лика. Рассказывая, забыла о слезах. — У папы, это ужасно, конечно, был роман, в результате которого родился мальчик. Никто не знал, то есть не знали, от кого ребенок. Папа дополнительную работу взял и тайно помогал им. А когда мальчику исполнилось пять лет, все открылось. Ту женщину в больницу положили, некому было с Дениской сидеть. Моего братишку Денисом зовут. Подруга той кладовщицы не могла Дениску взять, потому что он краснухой заболел, а у нее свои дети. Вот папа все и сказал маме, и ушел на месяц к сыну. Что мама пережила! Как она страдала!

— Надо думать, бедная женщина!

— А потом папа пришел и говорит нам: согласен на любой ваш приговор, вы моя семья, я вас люблю больше жизни, мне, подлецу, нет прощения, но подлецом я быть не желаю, чтобы бросить одного больного мальца в пустой квартире.

Когда Лика волнуется, речь ее становится про стонародной, совсем как у Ирины Васильевны.

— И каков был приговор?

— Мама сказала: «Живи, но чтобы ни полсловом, ни полвзглядом я о тех не слышала». Кира Анатольевна! — заговорщически зашептала Лика. — Мама их кровати в спальне раздвинула и тумбочку в середину поставила. Понимаете?

— Догадываюсь. Епитимья отлучением от тела.

Долго продержались?

— Три года!

Я не уловила, говорит Лика с гордостью или с печалью.

— Сколько же сейчас Денису лет?

— Двенадцать. Вы никому не говорите, но я с ним вижусь. Папе ведь нельзя, а он мне все-таки братишка, в смысле Дениска. Смешной, хулиганит, но учится хорошо. Кира Анатольевна, можно мне Дениску сюда привести? Я хочу с ним математикой заняться, чтобы он перевелся в математическую гимназию.

— Конечно, приводи. Я питаю особую нежность к внебрачным детям. Лешка знает о твоем брате?

«Не проговорился мне, секретчик!» — подумала я с досадой.

— Что вы! Никто ничего не знает! Мама не знает, что папа материально помогает. Папа не знает, что мама через своих приятельниц на заводе передает Денису одежду и другие вещи, она ведь думает, будто они бедствуют. Папа и мама не знают, что я с братом общаюсь. Только тетя Люда, мать Дениса, в курсе, но она не болтливая.

— Тайны мадридского двора!

— Да! Вот я и говорю кажется, простые незамысловатые люди, а на самом деле у них шекспировские страсти бушуют. У вас наоборот: все очень умные, но никто не прячется, говорят, что на языке, живут не оглядываясь. Я не знаю, что лучше.

Вдруг Лика округлила глаза и схватилась за живот:

— Он шевелится!

— Это пульсирует брюшная артерия.

— Нет, точно он, так раньше не было.

— Вот и отлично!

Я тоже схватилась за живот, в котором ощутила толчки. Дядя с племянником азбукой Морзе переговариваются?

Лицо у Лики стало отрешенным — впала в очередной ступор. Пусть немного помедитирует, пока я Лешку в чувство приведу.

Пришла в их комнату и рывком сдернула с Лешки одеяло.

— Дрыхнешь, бессовестный! У тебя там ребенок шевелится, а ты храпишь!

— Где? Что? — вскочил Лешка. — Кто шевелится?

— Твой ребенок! И запомни! — Я схватила ремень и принялась его стегать. — Никогда! Никогда! Никогда не ложись спать, не помирившись с женой!

Лешка помчался на кухню.

Кто сказал, что у нас мудреная семья? Куда уж проще" беременная мама наказывает ремнем великовозрастного сына.

Последний, точнее, предпоследний, раз я с полотенцем гонялась за Лешкой по квартире, когда он учился в седьмом классе. Перед приходом какой-то комиссии в школу он с приятелем поменял местами таблички «Туалет» и «Директор».

ПОДРУГА 1

Прошел месяц. Два внутриутробных создания подросли: у меня появился небольшой животик, у Лики — порядочный. Мы уж думали, не ждать ли близнецов. Сделали Лике ультразвук, все нормально, один мальчик. Я запаниковала: нет ли у меня маловодия, почему живот не крупнеет, и тоже ультразвук сделала, тайно. Все в норме, девочка.

У меня будет доченька! Хорошенькая, во младенчестве кудрявенькая, буду покупать ей платья с оборочками, заплетать косички и отдам в музыкальную школу по классу фортепиано. А если даун родится? Даун-девочка все-таки лучше, чем даун-мальчик!

Лика стоит на учете в женской консультации, как и все прочие беременные, каждые две недели ходит к врачу. Ее там осматривают, измеряют, взвешивают, дают направления на анализы. Мы следим, чтобы Лика не пропустила очередной визит к доктору. Я же ни на какие учеты не становилась, хотя нахожусь в группе риска, ведь я даже не просто позднородящая, а сверхпоздно. К врачу не иду по той же причине, по какой никому не открываюсь, — мне стыдно. И еще не хочется выслушивать предложений по умерщвлению плода. Это не плод, это мой ребенок.

Но теоретически я слежу за здоровьем, и жаловаться на него грех. Даже давление, без кофе и сигарет, пришло в норму, гемоглобин отличный (у Лики пониженный, мы ее пичкаем зеленью и гранатом). Я регулярно шарю по Интернету, в нем полно сайтов про беременность, с вопросами и ответами, а также чатов, где беременные молодые женщины обмениваются информацией. Лика пишет в эти чаты, я только инкогнито читаю. Мой интерес не вызывает подозрений — как бы для невестки стараюсь.

В последнее время стала часто вспоминать маму.

Скучаю без нее пронзительно. Будь она жива, взяла бы на себя большую часть моих сомнений, обид и страхов. Бабушкам на сносях тоже нужны мамы!



Мама умерла, когда я училась на втором курсе университета. У нее была прободная язва, желудок разорвало на части. Я пришла домой, она лежит на диване, скрючившись в болевом шоке, коленки у подбородка. На носилках в «скорую» так и несли, как воробушек свернутую. До больницы живую не довезли. Умерла, с трудом выпрямили. Когда я училась на пятом курсе, умер папа, от инфаркта.

Прошло больше двадцати лет, а я не могу смириться с их потерей. Могу только задвинуть мысли о них в дальний темный угол сознания и не трогать.

Даже Лешке про бабушку с дедушкой мало рассказывала. Только вкратце: она была учителем, он инженером, они были прекрасными людьми.

За столько лет у меня не появилось светлой печали в памяти о родителях. Начну о них думать — горло обручем стягивает. Я никогда не прощу их безвременного ухода! Не знаю кому, но — не прощу!

Отец моего ребенка три недели не кажется — в командировке, дважды звонил. Когда любят, звонят пять раз на день…

— Моя тайна перезрела, отчаянно хочется с кем-нибудь ею поделиться. У меня столько мыслей, новых чувств, ощущений — распирает. Постоянно веду внутренние монологи сама с собой, рассказываю себе о себе. Иногда мне кажется, что эти знания и чувства бесценны и должны войти в копилку человеческой мудрости, научной и поэтической, иногда — что они интересны только мне.

Выбора, кому первому открыться, по большому счету нет. Конечно, подруге Любе! Несколько слов о ней…

Я не сумею связно рассказать о Любе. Отделаться общими фразами, что, мол, она уникальный, неповторимый человек, — значит ничего не сказать. Она как торт, большой и в розочках. С какого места его кушать? Послойно анализировать?

Технологию печения отразить?

Можно начать сначала, с нашего знакомства.

Только я все равно собьюсь на параллельные сюжеты, стройного повествования не выйдет.



Весна, первые теплые майские дни, я учусь на первом курсе. Иду по Тверскому бульвару в сторону кинотеатра повторного фильма. Там ждет подруга. Мне преграждает дорогу невысокая девушка с круглым потным лицом. Такое впечатление, что она нарядилась на свидание, прическу сделала, лаком покрыла, а потом давала круги по беговой дорожке стадиона. Впрочем, так и было.

— Стой! Ты местная?

— Нет, — сурово отвечаю. — Я живу в Кузьминках.

— Но в принципе москвичка?

— В принципе.

— Где памятник Тимирязеву?

— Наверное, в Тимирязевской академии, — усмехаюсь.

— Там я уже была, мимо. Он сказал: на бульваре. Перечисли московские бульвары!

— Страстной, Тверской, Гоголевский… Послушайте, что вам от меня надо?

— Мне нужен памятник Тимирязеву.

— У меня его нет, — Москвичи, задери вас леший! — Она вытирает ладошкой пот со лба, задевает глаза, тушь и тени тянутся грязной полосой по щеке. — Ты пятая!

Никто не знает, где стоит Тимирязев! Для чего его тогда поставили?

— Вы тушь размазали.

Она достает платок, сует Мне в руки:

— На! Вытри! — подставляет лицо.

«Эти приезжие, — думаю я, — такие бесцеремонные, никакой культуры!» Но покорно привожу ее лицо в порядок. Попутно удостаиваюсь комплимента:

— Ты красивая. Мне три часа девчонки рожу малевали, а на тебя не нарисуешься.

Она говорит без доли зависти, точнее, с хорошей завистью, без упрека.

— Возьмите, — возвращаю платок. — Теперь все в порядке. Я могу идти?

— А Тимирязев? — Извините, не знаю и тороплюсь.

— А как же я?

— Что — вы? — теряю терпение.

— Он мне сказал: на каком-то бульваре у памятника Тимирязеву, в шесть часов. Уже полседьмого! Такой парень! Мы три раза виделись, а потом я влюбилась с первого взгляда!

«Отличный стеб», — подумала я. Стебом мы называли шутку, розыгрыш, смешную ситуацию.

Уметь стебаться — значило уметь хохмить. Остроумный человек соответственно именовался стебком. И эту девушку я записала в стебки. Надо же придумать: виделись три раза, а потом влюбилась с первого взгляда!

Но это был не стеб. И о речи Любаши следует рассказать отдельно, связного повествования я не обещала. Начнем издалека, с известных людей современности. Бывший премьер-министр Черномырдин уж как ляпнет — сатирики от зависти съедают свои тупые перья. Чего стоит только фраза «хотели как лучше…». Далее… Президент Соединенных Штатов Америки Джордж Буш-младший. Его оговорки потянули на две книги. Даже термин появился — бушизмы, как синоним глупости. Кто-нибудь станет утверждать, что в премьер-министры России или в президенты США выбиваются идиоты? Никто не станет! Так и Любаня моя! Она не идиотка, просто у нее речь сумасшедшего.

И ведь все, что она несет, по смыслу понятно и по экспрессии точно. Поссорилась в деканате с секретаршей, которая потеряла ее зачетку, теперь головная боль все зачеты и результаты экзаменов восстанавливать. Люба так описывает свою реакцию: «Я упала в обморок от возмущения, развернулась и ушла!»

Со временем я превратилась в переводчика с Любочкиного на русский. Сходили в театр, в компании моих приятелей она делится:

— Смотрели с Кирой «Три сестры» во МХАТе.

Я получила низменное удовольствие!

Народ притих, думает: что там у Чехова крамольного?

— Неземное, — перевожу я. — Люба получила неземное удовольствие.

Когда она употребляет иностранные голова, это вообще швах.

— Увидела дом на набережной — прямо дежустив у меня! Как будто я тут раньше была.

— Дежавю, — поправляю я. — Дежустив — это десерт. — И начинаю сама смеяться, придумав:

— Встретились как-то Де Жавю и Де Жустив…

Мои попытки привить ей литературную речь кончились полным провалом.

— Люба! В замке поворачивается ключ!

— А я как сказала?

— «Повернула замок в двери».

— Подумаешь, ты же поняла.

— Люба! Так не говорят: он обманул мои иллюзии. Иллюзии — это уже обман.

— Значит, он дважды обманул!

— Люба! Как сказать по-русски «я улыбалась всем телом»?

— Так и сказать!

В добавление к изысканной речи Люба имеет неистребимый южнорусский акцент. Ее «хэкание» особенно заметно, когда звук «г» идет перед согласной. Мой муж Сергей обожал придумывать для нее каверзные предложения.

— Любаня, скажи: «Глеб показал свою гренку».

Люба послушно произносит:

— Хлеб показал свою хренку.

Сергей специально выискивал фразы, нейтральные на русском и неприличные на украинском.

— Любаня! Переведи: «Куда бумагу деть?»



Наверное, с той ее нелепой фразы про первую любовь и началась наша дружба. Отбросив столичный снобизм, я с интересом смотрела на девушку.

— Я Люба, — представилась она. — А ты?

— Кира.

— Как Кира полностью?

— И полностью и кратко только Кира.

— Запомню. Как революционер, но без окончания, — Какой революционер?

— Киров, не знаешь, что ли? Говорят, его Сталин от ревности зарезал в попытке самоубийства.

— Вообще-то Кирова убили в Ленинграде.

— Кто говорит, что в Москве? Я в станкостроительном учусь, а ты где?

— В МГУ, на химическом факультета.

— В самом МГУ?! Зашибись!

Ее восхищение мне польстило. Но Люба вспомнила, что она тут по делу:

— Слушай, что мы с тобой болтаем, когда у меня судьба рушится? Где Тимирязев? Это кто стоит?

Она показала на памятник у Никитских ворот, в конце Тверского бульвара, на углу с Герцена (ныне Большой Никитской). Я честно призналась, что не знаю. Кстати, потом мы любили экзаменовать москвичей: где памятник Тимирязеву? Или: кому памятник в конце Тверского? Восемь из десяти не знают.

А памятник большой, как уменьшенная копия снесенного Дзержинского. Его почему-то не замечают.

— Вот он, видишь? — затрепетала Люба, когда мы подходили.

— Со спины я не могу сказать, кому памятник.

— Да не памятник! Антон! Я сейчас описаюсь, он с цветами!

Молодой человек, внешность которого я бы описала как табуретка с ушами, действительно держал букет цветов. Трогательно: рука вытянута, словно капающее эскимо держит, тюльпаны поникли, согнулись, смотрят в землю.

— На! — Он протянул Любе «букет» и уставился на меня. — Сорок минут стою, зимой бы шары отморозил.

«Провинция, — подумала я. — Две провинции».

Но Антон мне понравился. Главным образом, потому, что я ему не понравилась. Он смотрел на меня не отрываясь и не видел! Он видел только Любу. Оттопыренными ушами, затылком, всем своим, как она скажет потом, «улыбающимся телом» — только ее! Чужая любовь, зарождающаяся и мощная, какую трудно описать словами из-за того, что она переливается северным сиянием, ни секунды не постоянна и в то же время очень прочна и надежна, — это как электрическое поле, в которое ты шагнул.

Да и вызывали в те годы у меня интерес только люди, которые не проявляли рьяного интереса ко мне. Я, наверное, не могла жить без воздыхателей, потому что они были всегда, но уже утомили. Как в песне:

Ах, кавалеров мне вполне хватает, 

Но нет любви хорошей у меня. 

Люба тараторила со скоростью телеграфного аппарата:

— Это Кира, моя подруга (уже подруга!). Отгадай, где учится. Не поверишь, в самом МГУ. Правда, красивая? Я как увидела, прямо присела — везет же некоторым! Но она простая, ты не думай.

Кира, ты правда простая?

— Как валенок! — Я рассмеялась.

— Видал зубы? — восхитилась Люба. — Кира, покажи еще раз зубы, Голливуд отдыхает.

Ни до, ни после я не встречала женщину, способную при мужчине, в которого влюблена, хвалить другую. Причем восхищаться искренне, без бабьих штучек, без напрашивания на протест, мол, ты, а не эта красотка всех милее. Если Люба чему-то радуется, то без подтекста или мыслей о выгоде. Если ненавидит — то наотмашь. Можно сказать, ее натура примитивна. А можно — что она всех нас обогнала в эволюции души.

— До свидания! — попрощалась я. — Приятно было познакомиться.

Перешла бульвар, улицу Герцена, когда услышала «Кира!» и разбойничий свист. Они стояли у ТАСС, через дорогу от кинотеатра повторного фильма (давно закрытого), по шоссе непрерывно двигались машины. Антон, заложив пальцы в рот, пронзительно свистел.

— Стой! — орала Люба. — А телефон?

Машины остановились на светофоре, ребята перебежали через дорогу.

— Ты телефон свой не дала! — потребовала Люба. — Куда записать? Дай ручку!

Почему-то у нее не было сумочки. И она записала.., на руке Антона. Получилось как татуировка, меня очень тронуло.

Люба позвонила через несколько дней:

— Записывай адрес общаги, с тебя бутылка красного, сегодня вечером.

— Чего красного? — не поняла я. — Вечер у меня занят.

— Вина красного или белого, чтоб не водки, водку пацаны купят, а я галушек наварганила. Как не можешь? Ой! А я уже всем про тебя рассказала! Ой, Кирка!

Отец выбирал мне имя гладкое и прочное, чтобы у него не было вариантов. Но ласкательных суффиксов родители обнаружили массу — Кирочка, Кирюшенька, Кирюлечка… А в школе за худобу и долговязость завистницы девчонки звали меня Киркой, как инструмент шахтера. Надо ли говорить, что вариант моего имени с уменьшительным суффиксом мне крайне не нравился? Но Любино «Кирка» прозвучало как обращение младшей сестры.

Если сравнивать нашу дружбу с сестринскими отношениями (Люба тоже одна у родителей), то роли постоянно менялись: то я оказывалась старшей, то она. Зависело от того, кто кого на плаву держит. Так было и у нас в семье: то папа главный, то мама главная. Наверное, это называется гармонией, которая есть равновесие.

Поехала я в общагу к Любе. Свадебным генералом или, точнее, слоном на ярмарке она меня водила по комнатам и знакомила с подружками.

Потом сидели за столом, пили водку и «красное».

Бравые юноши-станкостроители, только захмелев, осмелели и начали приставать. Люба кричала с другого конца стола:

— Антон! Чего там Петька к Кире клеится? Отлипни его! Нашелся кавалер! Для Киры!!!

Инициатором нашего общения была Люба. В ней непостижимым образом умещались две страстные любви одновременно — к Антону и ко мне.

В ответ я не могла не вводить их в свой круг. Каюсь, был с моей стороны элемент циркового представления: познакомьтесь, друзья, Люба и Антон, гости столицы, студенты передовых вузов.

Антон учился в Керосинке, институте нефти и газа. Это сейчас туда очереди длиннее, чем в театральный, а в семидесятые годы мало было охотников работать за полярным кругом в вечной мерзлоте. В Любин станкостроительный и в Керосинку поступали московские троечники и ребята из провинции. Лучшие ребята из провинции — они потом нам показали, кто сколько может и стоит.

Когда умерла мама, я не зафиксировала момент появления Любы рядом. Я получила страшный удар, падала навзничь. Люба меня подхватила и моего отца тоже. Ему было столько лет, сколько мне сейчас, а я помню его старичком с дребезжащим голосом и дрожащими руками. Он так и не оправился от потери.

Люба переехала к нам, стала нянькой, кухаркой и утешительницей. Утешала одной фразой. Повторила ее, наверное, миллион раз: «Люди умирают!

Умирают, хоть ты их режь!» Она была поплавком, который тянул нас вверх, тренером, который тормошил спортсмена в нокауте, детсадовской воспитательницей, которая следит за режимом сна и приема пищи. В такой замечательной обстановке протекал их праздник любви с Антоном.

Вечерами он сидел на нашей кухне и переписывал конспекты работ Ленина, Маркса и Энгельса.

Хотя мы были технарями, каждый семестр включал общественную дисциплину: исторический материализм, марксистско-ленинскую философию, историю КПСС, критику буржуазных теорий. На экзамен нужно было приносить по десятку конспектов работ классиков. Никто этих работ не читал, списывали друг у друга, не вдумываясь, что там Ленин не поделил с Каутским.

Если меня спросить, чем наше поколение отличается от поколения наших детей, то я вспомню это тупое переписывание абракадабры. Мы воспитаны на бесполезной работе. Мы прокладывали себе путь, не спрашивая, кто вешки установил. Мы терпеливы в глупости и закалены в мартышкином труде. Мы выносливы, как бедуинские верблюды в пустыне. А наши умные дети, знающие в совершенстве языки, подключенные кровеносной системой к компьютерам, хотят все и сразу, с вечера на утро. Они спрашивают «зачем?» в тех ситуациях, когда мы не задавали вопросов, потому что слышали «надо!». Они думают, будто далеко шагнули вперед в сравнении с нами. Шагнули. Только без панциря. Он у них не вырос, а у нас броня ого-го!

На свадьбу Любы и Антона приехали их родные, ее — из Херсона, его — из Брянска. Жили у нас, спали на полу. В туалет стояла очередь, на плите постоянно что-то кипело, по квартире на веревках висело мокрое белье, балкон был завален мешками с картошкой и луком, банками с консервами, холодильник забит рыбой и домашней колбасой.

Вечерами на кухне сваты, как называли себя родители Любы и Антона, хорошенько выпивали — сдруживалась родня — и пели протяжные песни, украинские и русские. Соседи от возмущения колотили по батарее. Сваты думали, что у москвичей принято перестукиваться в двенадцать ночи, и вежливо стучали по радиаторам в ответ.

Этот цыганский табор вернул в наш дом жизнь.

Бытовые неудобства — мелочь по сравнению с жизнелюбием, которое заполнило нашу квартиру до потолка. Нас с отцом сразу приняли в родственный круг. Меня до сих пор называют Наша-Кирау-Москве. Отца чуть не женили. Он робел перед женщинами с пышным телом и мощным южным темпераментом. Но какую-то маленькую, несожженную, часть его души они радовали.

— Ото у нас есть одна вдовица, — сватали папу, — як и вы, Анатолию Петрович. Женщина чистоплотная, курей разводит, шоб яйца на продажу. Свой дом, участок, садик, виноградник имеются. Опять-таки от мужа остался мотор для лодки.

А лодки нет, схнила, врать не буду.

— Э-э-э, мэ-мэ-мэ, — мялся отец. — Я, право, вам благодарен за участие…

— Та какое участие? Я ж не себя! Ховорю — вдовица с курями.

Только папа отобьется от одной кандидатки, на следующий день ему другую подсовывают, уже из Брянской области:

— Учительница младших классов, лет сорок, замужем не была, но не больная, так жизнь повернулась. Жилищные условия — в отдельной квартире.

— Спасибо, — юлит папа, — но этот разговор несколько преждевременен.

— Никто не торопит. Значит, она вам напишет или вы ей? А лучшее — пусть приедет, тут и познакомитесь.

— Нет! — испуганно вскрикивает папа. — He надо приезжать! Я напишу.., сам.

И осталось у нас несколько адресов, по которым, наверное, ждали и не дождались женщины весточки от жениха из столицы. Папа ни разу не съездил ни в Брянскую область, ни в Херсонскую.

Опасался активных свах да и плохо себя чувствовал.

Мы с Сергеем любили отдыхать у Любиной и Антона родни. Какие грибы под Брянщиной! Какая рыба, арбузы, виноград и персики на Херсонщине!

Помню, первый раз приехали с мужем на Украину. Там все говорят полувопросительными предложениями, приставляя в конце «чи шо?». Дождь пойдет, чи шо? Надо кавунов (арбузов) купить, чи шо?

— Ничего не понимаю, — признался мне Сергей. — Какой-то артикль чишо.

— Или что, — перевела я. — Чи шо — значит «или что». Пойдем купаться, чи шо?

— Сначала чишо, потом купаться.

И с тех пор на нашем с ним языке «чишо» обозначало занятие любовью.

Конечно, и к нам приезжали. Не только прямые родственники Любы и Антона, но и двоюродные братья и сестры их соседей ехали в Москву за дефицитными промтоварами, искать правду в прокуратуре, поступать в институты. Эти нашествия не были нам в тягость, только в корысть. Навезут продуктов на полгода и еще сокрушаются:

— Что ж вы в зиму без картошки? К поезду подойдете, я мешка три передам. Хватит?

Гости девушки и женщины обязательно устраивали генеральную уборку в квартире. Приду вечером с работы — только руками развожу:

— Таня! (Галя, Маня, Света…) Ты на что время тратишь? Тебе к экзаменам готовиться надо! И потолок побелила!

— Та я трошки прибралась. Люба ховорила, что вы борщ со старым салом не любите, чи шо? Так я маслом подсолнечным заправила. А тюлевые занавески хладить или так повесим?

Гости-мужчины были исключительно рукастые.

После их отъезда в доме не оставалось ни одного капающего крана или висящей на соплях розетки.

Не могу сказать, что мы скучали без гостей. Но когда их долго не было, нет-нет да заметит Сергей или Лешка:

— Пылищи набралось, — и подражая украинскому акценту:

— Шо-то нихто з Херсону нэ еде.

Теперь перестали ездить вовсе. Старики умерли или одряхлели, молодежь отоваривается на местах и поступает в свои национальные вузы. И все мы, спасибо перестройке, — как птицы с выщипанными крыльями. Без маховых перьев летать нельзя.

Еще одно слово из украинского перешло в наш семейный язык, полностью изменив значение. По-украински доба — сутки, цылодобово — круглосуточно. Но у нас цылодобово — выражение крайней эмоциональной экспрессии, как положительной, так и отрицательной. Упал кирпич на ногу — цылодобово! Выиграли в лотерею пылесос — цылодобово!



После свадьбы Люба и Антон два месяца жили у нас, никак не могли снять комнату. Они вдребезги, на досточки, разрушили диван-кровать. Ночные звуки их бушующей плоти разбудили во мне половой инстинкт. Раньше никакого биологического зова я не испытывала. А тут прямо пылала огнем и скручивалась от томления. Как-то встала ночью воды попить. Папа в проходной комнате плакал, уткнувшись в подушку. Я сделала вид, что не заметила. Выпила воды, вернулась, подсела к нему.

Мы плакали обнявшись. Папа — в тоске по маме, я — не зная, куда пристроить свои инстинкты. А в соседней комнате скрипел-грохотал диван…

Старшую дочь Люба родила на пятом курсе, защищая диплом. По списку она была десятой, но, не дожидаясь очереди, обхватив живот, ворвалась в аудиторию:

— Я рожаю! Схватки! Скорей меня защищайте!

Дипломная комиссия перепугалась, и ей задали только один вопрос:

— Вы на какую оценку рассчитывали?' Люба не смогла сразу ответить, скривилась от боли.

— Пять! — замахал руками председатель комиссии. — Вы получаете «отлично»! «Скорую»! Девушка, только не здесь!

Еще сутки Люба пролежала в больнице, пока не родилась Алиска. Младшего сына, Егорку, она родила уже на Севере.

Антона распределили в Сургут. Они жили в продуваемом бараке. Зимой до льда замерзали стены, у детей с декабря по июнь зелеными вожжами из носа текли сопли. На три летних месяца детей с Севера увозили в пионерские лагеря.

Я приходила на вокзал — увидеть, передать гостинцы. Поезда с детьми все шли и шли. Радио объявляло: из Тюмени, из Мурманска, из Норильска, из Сургута… Поезда забитые детьми, как в войну. Детям нужны солнце и фрукты. Я даже боюсь задать вопрос, где берут сегодняшние дети-северяне солнце и витамины.

Летнего запаса здоровья Алиске и Егорке хватало до нового года, а потом снова — бронхиты, гаймориты, ангины. У бабушки на каникулах они были загорелыми и крепкими, к весне — дохлятиками.

Для Любы, выросшей на юге, круглосуточные полярные ночи, морозы и метели были почти каторгой. Но за мужем она бы поехала и на каторгу.

Очень долго жизнь ребят напоминала мне борьбу за выживание. И все, что они теперь имеют, заслужили по праву.

Антон успешно двигался по служебной лестнице, к моменту дележа нефтяного пирога имел в руках большой ножик. Но из государственной корпорации не ушел, превратился в метиса — гибрида олигарха и чиновника. Ребята вдруг разбогатели.

Конечно, деньги у них были всегда. Приезжали в Москву — шиковали, как капитаны дальнего плавания. Но теперь денег стало не просто много, а не. переварить.

У меня же все катилось по наклонной: семья, работа, психическое состояние. Люба приехала отправлять детей на учебу в Англию и покупать квартиру в Москве. Детей она отправила, а первой квартиру купила мне. Возражения отмела с обидой:

— Неужели я бы от тебя не взяла?

— Хорошо, но только если ты и себе купишь апартаменты.

— Гроши кончились.

— Вот видишь!

Она набрала их сургутский номер:

— Антон! Кирка стоит в позе, можешь мне пять тысяч зеленых выслать, чтоб ее распрямить?

Тогда, в начале девяностых, хорошая квартира в центре так и стоила — пять тысяч долларов. Для меня эта сумма была не просто большой. Астрономической!

Люба купила четырехкомнатную квартиру на Ленинском проспекте. От меня десять минут езды.

Но жила там недолго.

ПОДРУГА 2

Лет семь назад Люба поселилась на Майорке, на одном из островов Балеарского архипелага, в Испании. Приезжает два-три раза в год, но никогда — зимой. Она натерпелась холодов на всю оставшуюся жизнь. Антон к ней периодически, но не часто летает.

Не знаю, что произошло между ними. В своей семье не разобраться, что уж других судить. Они не разводились, не ссорились, они по-прежнему муж и жена.

— Но почему? — пытала я Любу. — Как можешь ты допустить, что Антон приходит вечерами в пустую квартиру? Как можешь ты без него существовать? Вы выдержали испытание холодом, нищетой, болезнями детей, а богатством не выдержали?

— Оно рассосалось, — ответила Люба.

— Что «оно»? Любовь? Муж, дети?

— Все! Был тугой комок, стала тонкая пленка.

Такая тонкая, что и дыр не заметно. Да ты не переживай, у нас все отлично. Вот в Англию полечу.

Барон охоту на лис завел. Костюмов специальных из сукна нашили, красное с белым и при котелке.

Буду за лисами на лошади скакать.

Старшая дочь Хмельновых Алиса вышла замуж за обнищавшего английского барона. На папины деньги баронесса отремонтировала родовой замок.

Теперь там какая-то помесь музея и отеля. Егорка Хмельнов ушел в бизнес. Что-то с помощью папы отпочковал от российской промышленности и качает нашу нефть в Англию.

Наверное, Алиса и Егорка, которые для меня почти такие же родные, как Лешка, никогда не вернутся на Родину. Мне от этого плохо. Мне кажется, будто их обокрали, хотя они разбогатели.

— Почему Лешка не ездит к моим? — спрашивает Люба.

— Он ездил.., он весь в науке, ты же знаешь.

Лешка один раз наведал в туманном Альбионе друзей детства. Его приняли по первому классу.

Вернулся, сказал: «Мне это неинтересно!» — и прекратил общение. Первый перестал отвечать на электронные письма, даже на дни рождения забывает без моего напоминания Алиске и Егорке позвонить. Они ему неинтересны. Точка. Кол на голове теши!

— Я никому не нужна, — Люба усмехалась, плакала без слез, — ни Антону, ни детям.

— Ты максималистка! Тебе подавай быть нужной на сто процентов, а восемьдесят, сорок или тридцать тебя не устраивают! Дети выросли, у них своя жизнь, они не болеют и плевали на наш жизненный опыт.

— Муж тоже вырос?

— А ты хочешь, чтобы он, как в двадцать лет, табуреткой с ушами торчал у памятника Тимирязеву?

— Кирка! У нас все нормально. На других посмотреть, так они только зубами в глотку друг другу не вонзаются. Вот и ты с Сергеем.., не смогла…

Но когда вакуум в двадцати или в шестидесяти процентах, надо его каким-то дерьмом заполнять?

Вот я собой и заполнила.

— Ты себя называешь дерьмом?

— Не придирайся к словам. Лучше приезжай ко мне на Майорку! Все поймешь!

Но прежде, чем нанести визит, я регулярно общалась с Любой по телефону. Там у них целая колония отселенных жен новых русских образовалась.

— Что вы делаете? — кипятилась я. — Прозябаете? Я читала в газете: тупеют, жиреют и спят со своими шоферами.

— Про банкиршу Райку, что ли, написали? — живо интересовалась Люба.

— Меня не интересует Райка! Меня волнуешь ты! Чем у тебя день заполнен?

— Во-первых, дом и участок. Во-вторых, я стала писать.

— Кому?

— Писать — это рисовать, деревня! Беру уроки акварели. Еще хочу вокалом заняться, диск свой иметь.

Как я поняла, маленькое сообщество российских женщин бесилось с жиру. То они повально увлекались живописью, то музыкой, то делали пластические операции. Люба приехала в Москву из Швейцарии, где ей утянули лицо и впрыснули какой-то распирающий состав в губы. Я без дрожи не могла смотреть на ее губы — африканские лепешки.

— Через месяц, — хлопала Люба телячьими губами, — спустятся, в норму придут. — Сама же подходила к зеркалу и ругалась:

— Половые губы на харю натянула, дурында! Может, их розовым перламутром закрасить?

— Теть Люба! — веселился Лешка. — Только зеленым! Вы ж у нас хиппи, цылодобово!

Я все откладывала поездку к Любе. Не получалось денег скопить. Пока у нее не лопнуло терпение — прислала мне два авиабилета, туда и обратно с двухнедельным интервалом.

Майорка — это сказка! Я вспоминаю о ней с содроганием. Я там, как выражается мой сын, чуть адидасы не отбросила.

Рай невозможно описать, потому что слова черно-белые, не имеют красок и запаха. Единственное, в чем я разочаровалась, когда мы ехали из аэропорта Пальма-де-Майорка, столицы острова, так это в авторах Библии, которые нам рай в другой жизни придумали. Халтурщики! Просто описали эту средиземноморскую благодать! Буйство зелени, цветов разноцветье, яркая лазурь моря и воздух как вермут! Газообразный вермут! Его можно резать на куски и продавать в полиэтиленовых пакетах.

К поездке я подготовилась. Все, что можно было прочитать о Майорке, прочитала.

— Мы находимся в столице? — Я листала блокнот. — Куда мы уезжаем? Я хочу посмотреть здесь дворец Альмудайна, где жили короли-мавры, а впоследствии — короли католические. На Майорке, — читала я, — оставили следы многие народы античности: финикияне, византийцы, арабы. Интерес также представляют Кафедральный собор, здание Консуладо-дель-Мар, монастырь Святого Франциска…

— Сеньора знает Майорку, — уважительно отозвался таксист.

Он говорил по-испански, Люба мне перевела.

— Сеньора — академике русо, — записала меня подружка в русские академики и забрала у меня блокнот. — Все увидишь! И пещеры со сталактитами, и готические храмы, и потрясающие пляжи с белым песком и сосновыми рощами, и аквапарки, и дельфинарий, и черта лысого. Но сначала — домой! А в Пальму еще приедем специально, у меня программа для тебя по часам расписана.

Программе не суждено было осуществиться.

По дороге в городишко, где обосновались русские дамы полусвета. Люба показывала достопримечательности:

— Это вилла Майкла Дугласа. Смотри, смотри, на горе, видишь дом с колоннами? Там принцесса Диана со своими бойфрендами тусовалась. А тут королевская семья любит отдыхать.

— Каких королей?

— Испанских, порсупуэсто (конечно)! — воскликнул таксист (хотя мы говорили по-русски!). — Король Хуан Карлос и донья София, — произнес он с монархическим восторгом.

Исторически на Майорке говорят на каталанском наречии, чистый испанский — кастельяно — презирают. Поскольку остров живет туризмом, жители худо-бедно владеют английским, французским, немецким и теперь русским. Словом, все друг друга понимают. То есть понимают, что надо в этом интернациональном компоте.

— Вон, видишь, — показала Люба в окно, — вилла Клаудии Шиффер.

— Си (да)! — подтвердил таксист. — Ошень красивый!

Он вмешивался в наш разговор с доброжелательным нахальством, характерным для южных народов.

— Милый домик, — похвалила я поместье, оставаясь к нему равнодушной.

Таксист пересыпает речь фамилиями знаменитых артистов, моделей, спортсменов, наследников королевских кровей, чьи дома мы проезжаем.

Чужие дворцы, где кладовки стоят как вся моя квартира, зависти у меня не вызывают. Глупая смазливая мордочка или накачанные мышцы обходятся дорого, и пусть. Я знаю многих людей блестящего интеллекта, они едва ли не с хлеба на воду перебиваются — и не торопятся мошну набивать.

Каждому свое: глупости — богатство, уму — покой.

Моя подруга Люба, естественно, вне счета.

Я начинала понемногу понимать ее. У этого климата и у этой природы хочется попросить политического убежища. И ничего не делать. Просто жить: дышать и смотреть. Для разнообразия выкинуть номер, накачать губы идиотским гелем или заняться акварелью.

Мы подъехали к Любиному дому, таксист выгрузил мой чемодан. Люба расплатилась. Конечно, не вилла Клаудии Шиффер, но тоже красота. Дом с открытой верандой в глубине. К нему ведет дорожка, по обеим сторонам которой пятна газона, обрамленные цветущими кустарниками, цветами всех колеров. Цветов — море, как на кладбище в урожайный день.

Не иначе как за сравнение с кладбищем я едва не поплатилась — первый (по порядку) раз чуть не погибла.

Прямо передо мной с неба упал снаряд. Чудом не задел. Я взглянула вверх. Двадцатиметровый ствол кокосовой пальмы, наверху гроздь орехов Один метил мне в голову. Кокосовый орех в оболочке, размером с хороший арбуз и твердости необычайной, килограмм восемь, упал и даже не треснул.

— Е-если бы-бы, — заикалась я от испуга, — попал по башке, я бы по грудь в землю ушла.

— Не-ка, — не согласилась Люба. — Просто голова бы раскололась.

— Хорошенькая перспектива! Ты зачем их тут насажала? С противниками расправляться?

— Это моя гордость! Кокосовые пальмы у многих есть, но только у меня орехи вызревают. Поэтому и вилла называется «Кокосовый орех».

— Скольких твои орехи уже прикончили? Ты знаешь, что по крепости они как пушечные ядра?

Распространялись по тропикам вплавь. — Из меня стали выскакивать сведения периода преподавания в ПТУ. — Буря смоет, в океан унесутся, месяцами, болтаются, даже морская йода в них не проникает!

Выбросит на другой берег, они приживаются.

— Ты, Кирка, — похвалила Люба, — как была умной, так и осталась. Хуан!!! — завопила она неожиданно во все горло. — Хуан! Где тебя черти носят?

— Си, сеньора!

На дорожке показался загорелый юноша лет восемнадцати. Босой, единственная одежда — шорты.

Молодой стройный Адонис испанской масти.

Они заговорили на тарабарщине. На смеси языков, из которых мое ухо улавливало только русский.

— Тра-ра-та-ра-та дурак! — бранилась Люба. — Ри-ту-ру-ту-ру, моя подруга Кира. — Она размахивала руками, показывая то на меня, то на упавший орех, то на гроздь, висящую на уровне третьего этажа. — Тур-мур-пур тебя, козла, первого убьет.

— Ка-на-ва-па-па я ноу дурак, — отвечал Хуан, — ту-му-ру-пу, добро жаловать, сеньора Кьирья. — Поклон в мою сторону. — Ле-ме-пе-ве я не козел, лу-ку-ни-фу, обоймется, сори, обойдется!

— Неси чемоданы в дом! — на чистом русском гаркнула Люба, строго указала на крыльцо и повернулась ко мне. — Как тебе это нравится? Он утверждает, что ветер все равно сбросит, он, видите ли, сводку читал! А кому я лестницу специальную покупала?

— Не знаю кому. Кто такой Хуан?

— Как бы садовник и вообще по дому. Ты не представляешь! Свет не видел таких ленивцев! Я каждое утро беру дубинку и гоню его на работу. А этот жеребец только о девицах думает. У него их эскадрон!

— Зачем ты держишь плохого работника?

— Они бедные. Мать Хуана, Мария, каждую неделю у меня уборку делает. Только соберусь его выгнать, она в слезы: «Сеньора! Пятеро детей, мал мала меньше, муж в море погиб, Хуан старший, он кормилец!» Вот и терплю, нервы мотаю. Здесь у местных другой работы нет, как виллы и туристов обслуживать.

— Ты добрая капиталистка, — похвалила я.

Пока мы разговаривали, я, поглядывая наверх, выбрала безопасное место, куда не мог упасть орех-снаряд, и отошла. В Любином саду было так красиво, что не хотелось уходить. Возле большого куста бугенвиллеи рос японский клен, по его стволу вилась лиана. Я сорвала листочек, помяла в руках, понюхала.

Люба, живописующая свою трудную буржуазную жизнь, вдруг прервалась.

— Выкини! — велела она мне, показав на листочек. И снова завопила:

— Хуан!! Сучий потрох!

Иди сюда!

Хуан приближался медленно и безо всякого страха-почтения на лице. Потом Люба расскажет, что во время визитов Антона садовник преображается. Ходит в комбинезоне и обуви, по первому зову прибегает и в целом всячески изображает истового трудягу. Знает, из чьего кармана денежки капают.

Они опять заспорили на своем международном языке. Теперь предметом спора была лиана, листочек которой я сорвала. Ничего не понимая, уловив только «идиот» — «я не идиот, сеньора», «сколько раз говорить?» — «говорить глюпость!», я их прервала:

— Люба, в чем дело?

— Этот молокосос утверждает.., впрочем, ладно!

Может, обойдется. Пошли в хату!

Дом у Любы прекрасный. Большой, светлый и прохладный. Она водила меня по комнатам первого и второго этажей, мы спускались в подвал, где стоял бильярдный стол, находилась сауна и маленький зал с баром. Я искренне радовалась за подругу — в своем политическом убежище она свила роскошное гнездо.

— Эта спальня решена в мавританском стиле.

Эта — с античными мотивами. Вот украинская, видишь рушники? — говорила во время экскурсии Люба. — Тут под будуар.., не Людовика, а его зазнобы.

— Марии-Антуанетты? — подсказывала я.

— Нет, дизайнер по-другому называл.

— Мадам Помпадур?

— Точно! Хочешь — выбирай Помпадур, хочешь — в стиле ар-деко.

— Люба, ты знаешь, что такое ар-деко?

— Я столько деньжищ отвалила, что спрашивать не обязательно. А ты почему туалеты не считаешь?

— Чего не считаю?

— Понимаешь, как кто-нибудь из наших приедет, так обязательно туалеты считает. Вазы китайские, картины японские — им по боку, носятся по дому, горшки нумеруют. Кира, нам что, прежде унитазов не хватало?

И тут я почему-то, как все соотечественники, воспылала интересом к туалетным комнатам. Не знаю, чего нам не хватало, но я бегала по дому с этажа на этаж и восхищалась наличием санузла при каждой спальне. Пробегая через столовую, где Люба смешивала коктейли, я докладывала:

— Пять спален, правильно? Итого пять туалетов плюс три гостевых и один в подвале?

— Гостевой один, — со светлой капиталистической печалью отвечала Люба, — ты лишний круг дала. Выпей, Кирка! — Она протягивала стакан.

— Не может быть! — Меня подстегивал азарт, и я неслась по дому считать горшки по новой.

Сей феномен мне объяснить трудно. Почему нас не трогает столовое серебро или канделябры восемнадцатого века? Почему возможность справлять нужду в персонально отведенном месте воспринимается как благодать?

Впрочем, сейчас о Любиных туалетах я вспоминаю с содроганием. Весь отпуск в них провела!

Приняв душ и переодевшись, мы должны были ехать в ресторан ужинать. Форма одежды — платье на бретельках. В Москве, по ее наущению, я себе такое купила. Сарафан и сарафан, но называется пышно: «платье для коктейль-пати».

Мы стояли перед зеркалом в холле. Люба на полголовы ниже меня и на десять килограммов тяжелее.

— Ты просто девушка. — восхищается она. — Больше тридцати пяти не дашь, в темноте — двадцать шесть. Даже двадцать два! — с перехлестом нахваливает.

Ничьи комплименты меня так не радуют, как трогательное любование подруги. Так говорить могла только мама.

— Ты отлично загорела! — в долгу не остаюсь. — И ни одной морщинки!

— В общем, — подводит итог Люба, — мы девки хоть куда и хоть кому.

По ее плану сегодня был вечер ознакомления с местной кухней. Попробовать всего понемногу, а в следующие дни углублять гастрономические знания.

У Любы есть машина, в марках я не разбираюсь, серебристая, с откидной крышей, и четкие правила по управлению. В пределах городка она водит сама, на тридцать километров в сторону — Хуан, дальние поездки, вроде встречи меня в аэропорту, — только профессиональные таксисты.

Ресторан, куда привезла нас Люба, длинным пандусом уходил в море. Сверху крыша из сухих пальмовых листьев, официанты в смокингах. Такой скромный шик — деревенская крыша и официанты при параде. Море билось о скалистый берег, пенилось и шипело. Я смотрела на него сверху и чувствовала себя небожителем, взирающим на безумную стихию.

— Начнем с устриц. — Меню Люба не открывала.

Заказала какое-то белое вино и две дюжины устриц. Этих морских гадов я прежде не ела и даже не представляла, как они выглядят. Нам принесли две огромные круглые тарелки, на половинках открытых раковинок лежало.., если деликатно сказать, оно напоминало содержание носовых пазух при сильном рините. Меня слегка замутило, когда Любаня взяла одну раковинку, выдавила на устрицу сок из половинки лимона, подцепила маленькой вилочкой морского гада (надо полагать, еще живого!), отправила в рот, блаженно причмокнула и запила соком из раковинки.

— Восхитительно! — Она положила пустую раковину и взялась за следующую. — Что же ты не ешь?

— Собираюсь с духом. Нет, Люба, я не смогу это проглотить.

— Да что ты? — Моя подруга чуть не плакала, смотрела на меня точно заботливая мать, у которой ребенок отказывается кушать полезные продукты. — Только попробуй, тебе обязательно понравится!

А мне в голову лезли неаппетитные и даже отвратные литературные ассоциации.

— В русском фольклоре, в легендах про клады, герою нужно пройти череду испытаний. В частности, выпить ведро соплей с харкотиной. Кто бы мог подумать, что подразумевалось ведро устриц!

— Фу, какая гадость! — передернулась Люба. — И не ведро тебя просят скушать, а только одну. Ну!

Открой ротик!

Она поднесла к моему лицу раковинку, отковырнула вилкой устрицу. Я помотала головой: не могу!

— Вспомни какой-нибудь положительный литературный пример, — велела Люба. — Ты же много цитат знаешь, а устриц все нормальные люди обожают.

— Из Ахматовой, — вспомнила я. — «Свежо и остро пахли морем на блюде устрицы во льду».

— Вот видишь! Ахматова не глупей тебя была!

Пора, голубушка, к цивилизации приобщаться.

— Посредством устриц?

— В том числе. Давай с закрытыми глазами. Хорошая девочка! Ну-ка, глазки закрыла, а ротик открыла! Хорошо! Глотай скорей! Запивай вином!

Третью устрицу я съела самостоятельно, на шестой вошла во вкус, прикончила всю дюжину и поняла, что у аристократов и прочих любителей морских деликатесов губа не дура.

Устрицами ужин можно было бы и ограничить, я вполне насытилась. Но Люба заказала еще жаренных в чесноке больших креветок, потом филе какой-то экзотической рыбы, потом собрасаду — знаменитую свиную колбасу с перцем, на десерт — энсаймаду, воздушный пирог в форме спирали.

Мой бунт при появлении нового блюда она подавляла решительно:

— Не порть мне праздник! Я столько тебя ждала, а ты привередничаешь. Съешь колбаски, если меня любишь!

Под устрицы пили одно белое вино, под креветки — другое, под колбасу — красное, к десерту подали ликер. Всякий вкус я потеряла в середине ужина, осоловела от еды и опьянела от спиртного. Подруга знай себе утрамбовывала в меня, как в рождественского гуся, угощеньица.

К машине я топала на растопыренных ногах: несла набитый живот и пыталась сохранить равновесие. Язык заплетался, но будущее я предсказала точно:

— Это плохо кончится. Ты же знаешь, у меня слабый желудок. Кстати, надо сделать рентген. Сегодняшняя трапеза показала, что у меня по меньшей мере пять желудков. Тебе лишний не нужен?

— Приедем домой, — успокаивала Люба, — я тебе «Пало» дам, от всех болезней им лечусь.

— Что у тебя пало?

— «Пало» — это местный ликер, миндальный и настоянный на многих травах.

— Давай «Пало»! — Мне было море по колено.

Обычно излишек спиртного действует на меня как снотворное. В молодости Люба частенько прерывала застолье призывом: «Включайте скорее музыку! Давайте танцевать! Кира отключается!» Если не танцевать, то спать — выбор у меня ограничен.

Но тут, не иначе как благодаря устрицам и другим дарам океана, воздуху, в котором было не меньше градусов, чем в вине, на меня накатило поэтическое вдохновение. Боком плюхнувшись на сиденье, я принялась сочинять стишки с рифмой на «пало» и развлекала ими всю дорогу Любу. Она живо реагировала на мое «творчество».

С декадентскими подвываниями я тянула:

Всю ночь над городом летало кресало. 

И лишь к утру на Профсоюзной пало. 

— Что такое кресало?

— Леший его знает! Из любовной лирики, слушай!

Сердце мое пало, до пяток не дошло. 

Застряло в пищеводе, как заяц в огороде. 

— Подавиться любовью? Мощно!

— Производственная тема, сельскохозяйственная.

Коровье стадо много молока давало, 

Но от сибирской язвы, к сожаленью, пало. 

— Ты зачем целое стадо погубила?

Оно лежало тихо, не воняло. 

Подобного доселе не бывало! 

— Все, приехали, поэтесса!

— Ой! — Я с трудом обрела равновесие, выбравшись из машины. — Чуть не упало!

Момента распития ликера «Пало» я не помню, а также как добралась до кровати, сняла платье и натянула пижаму. Но среди ночи меня разбудила революция, которая началась во всех желудках одновременно. Я рванула в туалет: то обнимала унитаз, склоняя в него голову, то плюхалась попой на стульчак. Проделав это упражнение несколько раз, обессиленная, наконец, подошла к зеркалу, чтобы умыться. Увидела себя и завопила благим матом…

— А-а-а! — кричала я в ужасе, выскакивая в коридор и натыкаясь на японские вазы на подставках.

Вазы падали и бились, я вопила. На шум прибежала Люба, включила свет.

— А-а-а! — увидев мое лицо, в страхе закричала она.

В первый момент Люба меня не узнала. И, как призналась позже, подумала: «Специально грабителей с мерзкой рожей подбирают, чтобы людей пугать. Но хоть бы оделись прилично, когда на дело идут! Обнаглели! В пижамах!»

Лица, как такового, у меня не было. А была страшная распухшая харя, почему-то напоминающая маску льва. От глаз остались щелочки, нос увеличился в три раза, раздувшиеся щеки при беге колыхались. И вся эта красота — в алом цвете и в буграх крупной сыпи. Покраснело все тело и покрылось прыщами.

Меня захватил очередной позыв, я заскочила в спальню, кажется мавританскую, повезло — знала, где туалет, бросилась туда.

Я стонала, сидя на унитазе. Люба, оказывая мне посильную помощь, стояла рядом и периодически нажимала на рычаг сливного бачка.

— Сволочь! — ругалась она. — Уволю без выходного пособия! Пусть сдохнут от голода его братья и сестры, если он такой прохвост! Кобель! Лентяй!

Урою!

— Кого? — простонала я.

— Хуана, задери его черти, кого же еще! Ведь при тебе, когда ты листочек сорвала, на чистом русском, то есть испанском, сказала ему: ядовитый плющ! А он: нет, сеньора, ошибаетесь, сеньора! И кто был прав? Ты видишь?, — Объясни, ты знаешь, что со мной?

— Во-первых, отравление от передозировки здешней пищи. Это чепуха, со всеми бывает, кто у меня первый раз гостит. «Пало» быстро на ноги поставит.

— Во-вторых?

— Ядовитый плющ — очень плохое растение, у многих вызывает страшную аллергию. Я могу брать его руками, а муж за три метра от запаха пятнами покрывается. Весь ядовитый плющ на участке я извела, но, видишь, он снова полез, и, главное, от хорошего плюща он трудно отличим. Вот идиот Хуан и доказывал мне, что ядовитый плющ не ядовитый…

— Люба! Что со мной будет?

— Только не отек легких! У тебя нет отека? Тогда в госпиталь не повезу, сюда врача вызовем. Поднимайся. Идти можешь? Не можешь? Я тебя доволоку.

По дороге в мою спальню мы заглянули еще в три, где я проверила работу унитазов.

Две недели я провела в постели. Мне ставили капельницы, делали уколы, кормили кисельной бурдой. Поскольку врач «Пало» запретил, отравление задержалось надолго, в туалете я хорошо изучила каждую плитку кафеля… Пищевой удар вкупе с аллергическим — это я вам доложу!

Когда Любе нужно было ненадолго отлучиться, сиделкой при мне оставался Хуан, конечно же не уволенный. Юноша сидел на стуле, заламывал руки, просил прощения и пылко уверял, что я била и буду красивой женщиной, а сейчас у меня «период» — это слово он выговаривал по-русски и вставлял куда надо и не надо.

«Период» закончился, в приблизительно человеческий вид я пришла только перед отъездом с Майорки. Люба робко предлагала задержаться, поплавать на яхте, посмотреть пещеры и прочие достопримечательности.

— Рояль, на котором играл Шопен, — соблазняла меня. — Он тут с Жорж Санд отлично время проводил.

— Рояль?

— Композитор! И вообще, здесь столько можно увидеть! Хоть на недельку останься.

— Нет, домой.

Мне казалось, что на каждом углу чудного острова меня подстерегают ядовитый плющ и непосильные гастрономические утехи.



Встретив меня в аэропорту, Лешка спросил:

— Что у тебя с лицом? Сгорела?

— Нет, погорела!

Следствием чудовищной аллергии было глубокое шелушение всего тела. Когда краснота прошла, кожа лопнула и стала облезать.

Кстати, многие женщины специально и с помощью косметологов сжигают кожу лица фруктовыми кислотами или лазером, чтобы старая сгорела, слезла, а появилась новая, молодая и чистая. Процедура называется пилинг. Он у меня невольно и случился. Через месяц я, похудевшая и отшелушенная, выглядела исключительно молодо. Меня спрашивали, как удалось так похорошеть.

Я отвечала честно:

— Провела отпуск на Майорке.

Сослуживцы шептались за моей спиной: «Она у жены Хмельнова гостила. Конечно! Некоторым везет!»



Отступления закончены, возвращаюсь в сегодняшний день. Хотя могла бы еще многое про Любашу поведать, бью себя по рукам, точнее, затыкаю рот. На повестке дня моя злополучная беременность и решение первой открыться Любе.

Позвонила ей, когда детей не было дома.

— Привет! Как дела?

— Бросай трубку! — здоровается Люба. — Сейчас наберу!

Меня не разорит звонок на Майорку, но Люба считает недопустимыми мои траты, которые может взять на себя.

— Привет! — Она тут как тут. — Что новенького?

— Будет ребенок! — выпаливаю сразу, чтобы не утонуть в текущих мелких новостях и не передумать признаваться.

— Удивила! Прекрасно помню. Как Лика себя чувствует?

— Лика ни при чем. Я про себя.

— Ага! — смеется Люба. — Бабушка Кира переживает переход в новый статус?

— Наоборот, радуюсь. Люба! У меня будет ребенок!

— Сколько можно твердить? До тебя только сейчас дошло?

— Это ты, наверное, «Пало» перепила и устриц объелась! Я человеческим русским говорю: у меня будет ребенок! Я бе-ре-мен-ная!

— Чего-чего? Повтори! Из-за чего беременная?

— Из-за того самого! Как будто есть варианты!

— Но у тебя же климакс! Сама говорила! Так живописала, что и у меня началось. Кирка, я ночью потею, — тихо, как страшную тайну, сообщила Люба, — иногда и днем. Будто батарейку проглотила и она периодически включается. И такой жар!

— Но ты всегда любила тепло и ненавидела холод!

— Верно. Если бы при климаксе было как в Уренгое зимой, я бы повесилась.

— Люба, я правда беременная!

— Какой сегодня день? Вы что там, первое апреля перенесли?

— Люба, я серьезно! Залетела очень прочно, все сроки прошли. Думала, климакс, оказалось, беременность. Люба! Что мне делать?

— Не рожать же в самом деле! В твоем со мной возрасте! Кирка! Найди врачей!

— Чего их искать, врачей навалом.

— Ты не бойся! Тебя же под наркозом!

— И его тоже? Под наркозом ребеночка придушат? Он боли не почувствует?

— Кирка! Он ведь может быть идиотом или дебилом.

— Это мой дебил! — заявила я твердо.

— Ты с ума сошла!

— Не без того.

— Хочешь рожать? А как же внук?

— У Лики мальчик, а у меня девочка.

— Какая девочка?! — Люба так завопила, что я трубку от уха убрала.

Она правильно разорялась, но все эти аргументы я давно уже себе приводила. И про то, что каждому возрасту свое, и про нищету плодить, и про дебилов, и про ранние смерти поздних матерей…

Ничего нового.

— Ладно! — прервала я подругу. — Поговорили.

Ты — никому, ладно? Я только тебе сказала.

— Подожди! У меня голова кругом и спиралью.

А кто производитель, кто тебе подарочек настрогал? — спросила она заинтересованно.

— Не важно.

— Случайно, не Антон?

— Дура! Форменная дура! — Я швырнула трубку на рычаг.

Через минуту телефон вновь взорвался звонками. Я не отвечала. Подруга мне не помощница.

Прошли те годы, когда мы считали, что каждый волен жить как хочет. Мы помогали без суда и оценок поступков. Теперь мы друг друга учим.

Я утверждаю, что Люба на своей Майорке чирикает в золотой клетке. Она мне тычет в глаза великовозрастной глупостью. Черт с ней, с Любой!

Обойдусь!

МУЖ

В одном американском фильме главным героем, психоаналитиком, настойчиво и остроумно повторялась фраза «в процессе»: он в процессе ненависти, она в процессе любви, у нас процесс самоидентификации, у них процесс скорби по в бозе почившем дедушке… Всеобъемлющий охват, потому что жизнь сплошь состоит из процессов.

Процесс покаяния, как и всякий другой, имеет временную протяженность. Иными словами, начав признаваться, я зашла в процесс, как ступила на движущийся эскалатор, и понес он: меня — в сторону не спрыгнешь. Остановиться трудно, да и не хочется.

Следующим объектом для исповеди я выбрала мужа. С Сергеем мы не разводились. В определенном смысле мы остаемся мужем и женой, потому что у нас есть ребенок. Мы не спим вместе больше десяти лет, но, казенно выражаясь, уважаем друг друга и по большому счету никогда крупно не ссорились. — Сергей живет в Кузьминках, в квартире моих родителей. Я не собираюсь дарить ему жилплощадь, но и выбрасывать на улицу не стану. Предполагалось, что, когда Лешка отделится, кузьминскую квартиру разменяем на две, для отца и сына.

Лешка женился, упархивать из-под мамочкиного крыла не собирается, тем более в преддверии рождения ребенка. А размен-разъезд — это хлопоты и нервотрепка, никто не хочет браться.

Дверь я открыла своим ключом. Еще бы не было у меня ключа от родительской квартиры!

Первая, кого я увидела в прихожей, была девушка. Одета в мой старенький махровый халат, только из ванной выскочила, волосы мокрые.

— Здравствуйте! — спокойно поздоровалась я.

— Кто вы? — настороженно выпалила она.

— Жена Сергея Викторовича.

— Как жена?

— Натурально. Где мои тапочки?

Выражение испуга на лице девушки сменилось на выражение паники. Она сбросила тапочки и заметалась. Но метаться в маленькой прихожей было негде. Она сделала шаг в сторону комнаты — хотела там укрыться, шажок в сторону кухни, рывок к ванной.

— Спокойно! — усмехнулась я. — Скандалов не будет. Может, только слегка вам личико поцарапаю. — Я веселилась, но держалась притворно строго. — Обуйтесь. После чужих обувь не ношу. Вдруг у вас грибок.

— У меня нет грибка! — дрожащим голосом ответила она.

— А какая-нибудь другая плохая болезнь? Вы мне мужа не заразили?

— Не-ет, — проблеяла бедная девушка.

Она поняла, что пути отступления отрезаны, и приготовилась смиренно встретить свой последний час. Застыла, теребит руками воротник халата, глаза навыкате, рот испуганно приоткрыт.

— Ладно! — смилостивилась я. — Разбудите Сергея Викторовича и можете отбыть с миром. Сначала я мужу рога обломаю или своими его забодаю.

Разбудить Сергея, как и Лешку, утром — задача не из простых. Они ярко выраженные совы, до трех ночи бодрствуют, до десяти утра полностью непробуждаемы. Но сейчас одиннадцать, при настойчивом желании и опыте Сергея можно растолкать.

На кухне я поставила чайник и стала делать бутерброды из принесенных продуктов. Девушку покормить? Наверняка голодная.., только полезет ли ей кусок в горло в компании с «ревнивой женой»?

Из прихожей послышались звуки тихой возни.

Я выглянула в проем. Так и есть: Сергея добудиться не получилось, девушка оделась и удирает.

На ней была мини-юбка. Девушка наклонилась, обуваясь, и продемонстрировала замечательно стройные ножки. Сергей в своем репертуаре: за хорошенькие ножки можно все отдать! Мода повторяется. Тридцать лет назад я тоже носила мини-юбки.

Когда наш с Сергеем роман перетек в постельную фазу, папа уехал на месяц в санаторий. Точнее, наоборот: папа уехал, роман перетек.

Господи! Как неутомима молодость! Мы тридцать дней не выходили из квартиры, даже в магазин за продуктами. Последнее, чем мы питались, была мука с букашками. Мы просеивали ее через ситечко, разводили водой и жарили что-то вроде блинов. От мяса в виде червячков все-таки отказывались. Без масла блины не переворачивались. Нас это очень веселило. Мы хохотали и ели безвкусную полусырую и подгоревшую массу.

Двадцать четыре часа в сутки мы занимались любовью, с перерывом на короткий сон и попить водички. Еще разговаривали. Мы не могли налюбиться друг другом и наговориться.

Как-то я задала Сергею типический женский вопрос: когда ты меня полюбил?

— До того, как сразу. Мне кажется, я тебя полюбил за секунду до того, как увидел, как ты вошла в комнату.

— А конкретно? Что тебе во мне понравилось?

Опиши обстоятельно.

— Лицо? У тебя слишком красивое лицо, правильное. Идеальный славянский лик с малой толикой скандинавского влияния. Но твое лицо отпугивает совершенностью. В него могут влюбиться только два типа мужиков: первый проглотит язык и будет ходить за тобой собачкой на привязи; второй — просто хам, для него нет святого, он желает заскочить на всякую смазливую собачку.

— К какому типу ты относишься?

— К твоему единственному!

— Согласна. Дальше. Что тебя сразило, если не мое чудное обличье?

— Лицо твое, — уточнил Сергей, — меня ранило, а ножки добили. Ты встала, чтобы взять какую-то книжку. Подошла к полке, подняла руку, на тебе была коротенькая замшевая юбка. И я погиб!

Температура тела поднялась до сорока двух градусов, перед глазами молнии, внутри бешено ходит поршень, воздуха не хватает. Я страстно желал умереть, обняв твои коленки, или прожить жизнь, не отпуская их.

— Ничего не заметила. Ты блистал интеллектом, не закрывал рта, каламбурил, остроумно шутил.

— Как маскировочка? — похвастался Сергей. — Это было в бреду, ничего не помню.

Я лежала на спине, подняла ноги вверх, поболтала ими, рассматривая:

— Ноги как ноги. Ничего особенного, не кривые, и на том спасибо. Ты приписываешь им фантастические свойства.

— О! — застонал Сергей. — Сейчас я тебе расшифрую их свойства…

Потом мы снова вернулись к теме моих ножек, и Сергей с большой печалью произнес:

— Не один я такой. Сколько Пушкин написал про пару стройных ножек! Они убийственно сексуальны. Когда я думаю, что на твои ноги смотрят другие мужики, мне хочется выколоть им глаза.

— Мода на мини-юбки проходит. Будем носить миди — до середины колена.

— Правда? — Сергей радостно вскочил. — Слава богу моды! Вечная слава!

Он, голый, стоял на коленях и отбивал поклоны всем подряд богам:

— Спасибо, Аллах! Спасибо, Будда! Спасибо, Яхве!..

Нагой мужчина в поклонах — это очень смешно. Я покатывалась от хохота.



Девушка почувствовала мое присутствие, испуганно оглянулась:

— Что? Что вы смотрите?

Я смотрела на ее ноги. За тридцать лет я так и не поняла, что в женских ногах сводит с ума. Наверное, восхищение конечностями — исключительно половой мужской инстинкт.

— У меня колготки порвались? — Девушка вывернула голову, рассматривая свои ноги.

— Все нормально. Хотите чаю? — предложила я.

Очевидно, из-за волнения или успокоившись, что скандала не будет, она вдруг перешла на английский:

— Сэнкью! Сори!

— Ю а вэлкам! — рассмеялась я.

Закрыла за ней дверь и пошла будить Сергея.

Сорвала с него одеяло и закричала в ухо:

— Тревога! Война!

— Белой и Красной розы, — промурлыкал Сергей и перевернулся на другой бок.

— Атомная!

— Я умер во сне от радиации.

Так можно было разговаривать до бесконечности. Я — наяву, он — во сне, потом ничего не вспомнит.

— Сейчас принесу чайник! — пригрозила я. — Он только вскипел! Оболью!

— Кира? — Сергей открыл один глаз. — Еще минуточку, пожалуйста!

— Вставай, соня! Я твою отроковицу кислотой облила, сейчас будем труп на куски резать и в пакетах выносить.

— Черный юмор с утра, — поморщился Сергей. — Три минутки, и я встаю.

— Пошла за чайником! Ты меня знаешь!

Он сел на кровати, потер лицо руками, взлохматил волосы, по-прежнему густые, но уже с проседью.

— А где Света?

— Света слиняла со света. Меня испугалась, я женой представилась.

— Тогда подремлю еще полчасика?

— В душ и на кухню! — Я была непреклонна. — У меня мало времени. Разговор есть.

Пока Сергей просыпался под душем, я читала журнал, обнаруженный на кухне. Там была статья о Махатме Ганди, написанная Сергеем.

Он пришел, начал завтракать, кивнул на публикацию:

— Как тебе?

— Честно? Мрак и пошлость! Махатма, пишешь ты, обозначает «великая душа». И где ее величие?

Какие-то сплетни про маму Ганди, страдавшую запорами, про то, как его женили тринадцатилетним и бедные муж и жена, дети по сути, мучили друг друга незрелой сексуальностью. Упоминаешь про обет полового воздержания, который он принял в тридцать семь лет, и опыты по испытанию этого обета, когда он спал с обнаженными женщинами. Вставные зубы, которые хранил в складках набедренной повязки, вкладывал в рот перед едой, потом полоскал и возвращал на место. Кроме вставных челюстей, за великим Ганди не числится ничего интересного? О его учении сатьяграха — упорстве в истине, основанном на ненасилии, — две строчки. Зато просторно про неблагодарных сыновей, не признававших учения отца.

— В статье, — вяло оправдывался Сергей, — сорок страниц. Редактор выкинул все, кроме клубнички, осталось пять страниц. Я получил двести баксов гонорара, полный текст статьи выложен в Интернете. Ты знаешь, что Ганди переписывался с Толстым Львом Николаевичем? Сатьяграха и толстовское непротивление злу насилием — две золотые монеты, которые сходны только металлом, но не размениваются одна другой. Интересна не сама по себе переписка двоих великих, а их взаимное влияние. Толстой был старцем, в том возрасте, когда человека интересуют только собственные теории, а Ганди только вступал в пору зрелости…

Как водится, я заслушалась. Сергей прекрасный рассказчик и широчайше образованный человек.

В романе Гончарова «Обрыв» о главном герое Борисе Райском говорится, что он был талантлив в искусствах и при этом пустоцветом. Брался за живопись, скульптуру, за беллетристику — все получалось, и ничего не доводил до конца, уставал, бросал, надоедало. Когда я читала в детстве роман, Райский показался мне выдуманным, нереалистичным, таких не бывает.

А потом я вышла замуж за человека, которому герой Гончарова в подметки не годился. Что там искусства!

Сергей блестяще закончил физический факультет МГУ (тот же, что и Лешка), два года работал на кафедре. Диссертация была практически готова, он все бросил — увлекся биохимией человеческой клетки. В микробиологии сделал открытие, исключительно благодаря моему занудству защитил диссертацию. Переметнулся в сравнительную лингвистику, потому что его заинтересовало открытие генетиков, которые пришли к выводу, что все человечество происходит от одного корня, и построили генеалогическое древо человечества. Лингвисты в свою очередь проделали ту же работу, но не с генами, а с мировыми языками, и тоже построили древо. Обе конструкции поразительным образом совпали, археологи вопили от восторга. Сергея на генеалогическом древе языков заинтересовала ветвь чукчей и камчадалов, их близкое языковое родство с эскимосами и алеутами. Потом наступила очередь истории. Здесь Сергей задержался дольше всего, перескакивая с периода на период. Он знает о декабристах столько, что рассказывает о них словно о родных братьях. Про народовольцев-террористов, их жизнь на каторге и влияние на уголовников была почти написана книга, увлекательная, как авантюрный роман.

Еще мы занимались философией. Конкретно — ролью личности в истории. Поэтому про множество личностей знаем массу любопытного.

Ни в одном учреждении больше года Сергей не работал. Устраивался, месяцев шесть исправно ходил, всех покорял своими знаниями, интеллектом и тем, что находит жемчужины в той куче, где до него копались десятки ученых. Потом пропадал, просто не являлся на службу, не желал терять время на ерундовую болтовню. Его еще полгода держали, уговаривали, увещевали, давали липовые отпуска за свой счет. Но Сергея уже несло на волне другого интереса.

Каждый новый виток сопровождался у него, что естественно, новой любовью к новой обладательнице хорошеньких ножек. Так было до меня и после. Я продержалась больше всех — от микробиологии до народовольцев. Я знаю, что была его настоящей и глубокой любовью. Но проходит все, даже настоящее, заливается все, даже глубокое.

Сергей не капризен и не требователен в быту. Для него быта попросту не существует. Он может два года ходить в одних брюках, а когда они протрутся, попросит какую-нибудь обожающую его библиотекаршу принести ему книги домой. Штаны рано или поздно появятся, я куплю. В доме нечего есть? Ребенку надо купить лекарство? Жена не хочет ходить в обносках? Это не к Сергею, это само должно как-то решиться без его участия. На него никогда нельзя было положиться: купить молоко или хлеб, забить гвоздь, забрать ребенка из садика. Он не отказывал, он забывал. Увлекался какой-нибудь идеей и забывал.

Я дошла до ручки, внутренне превратилась в фурию, устала одна тащить воз. Я не закатывала скандалов мужу, грызла себя изнутри. Не могла разлюбить его интеллект, не могла не восхищаться его умом, но любовь, как ни банально звучит, разбилась о быт. Интимные отношения прекратились: я отказывала, Сергей не настаивал. У него тоже рассосалось.

Когда Люба отселила меня с Лешкой, наши отношения с Сергеем вошли в колею близких без близости, добрых без обязательности. И с Лешкой у них все прекрасно; долго друг друга не выносят, но коротко общаются с удовольствием.

— Странно, что ты заинтересовался поздним Толстым и Ганди, — усмехнулась я. — У тебя еще голые девицы по квартире шастают.

— Уж не ревнуешь ли? Спасибо за завтрак!

— Пожалуйста! Не ревную, соболезную.

— Прекрасное чувство!

— Так ведь не к тебе.

— А ко мне могла бы проявить тимуровское участие и зашить куртку. Рукав оторвался…

— Неси, — кивнула я, — давай сразу все, что нужно чинить, носки — только стираные. Нитки с иголкой не забудь.

— А где они лежат?

Я вздохнула и пошла в комнату.

— Ты хотела поговорить, — напомнил Сергей, наблюдая за моим шитьем. — О квартире? Действительно, несправедливо, что вы втроем в двухкомнатной ютитесь, а я один в трех комнатах. Подобрали вариант? Мне комнату в коммуналке?

Согласен.

— Если ты такой благородный, то и занялся бы разменом.

— Кто? Я? Как ты себе это представляешь?

— Никак не представляю, — призналась я и откусила зубами нитку. — Сергей, у нас будет ребенок!

— Строго говоря, у нас будет внук.

— Само собой. Но еще юридически через полгода ты станешь отцом моего ребенка, если, конечно, до того мы не разведемся.

— Ничего не понимаю. — Он потряс головой. — При чем здесь ты или я?

— Я беременна.

— Зачем? — умно спросил он.

— Так получилось.

— Ты хочешь, чтобы я подсказал тебе способы избавления от нежелательной беременности?

— Нет, все способы мне известны и не подходят.

— По здоровью?

— Идеологически.

— Какая к дьяволу идеология? Кира! Зачем тебе это нужно, нам нужно? — великодушно поправился он.

— Поздно пить боржоми. Ты признаешь ребенка, чтобы в документах не стоял прочерк?

— А непосредственный отец-производитель?

Отказывается?

— Считай зачатие непорочным.

— Ясно.

— Ничего тебе не ясно! — вспылила я. — Но этот аспект я отказываюсь обсуждать!.

— Значит, я без обсуждения должен признать бастарда собственным ребенком? — Сергей зло усмехнулся.

— Алиментов никто у тебя не потребует.

— Еще бы! Лешка и Лика знают о твоих грандиозных планах?

— Только Люба.

— Что говорит?

— То, что диктует здравый смысл.

— Вот видишь! Ты упряма как осел!

— Буриданов?

— Нет. Выражение «буриданов осел», — быстро заговорил Сергей, не избавившийся от привычки что-то пояснять мне и Лешке, — это о человеке, колеблющемся в выборе между двумя равносильными желаниями, двумя равноценными решениями. Идет от имени французского философа-схоласта, жившего в четырнадцатом веке, Жана Буридана. Якобы в доказательство отсутствия свободы воли Буридан привел осла, который, находясь на равном расстоянии от двух охапок сена, умер с голоду, так и не решив, с какой из охапок начать.

При чем здесь Буридан?

— Это ты себя спроси, просветитель!

— Кира! Чего ты от меня хочешь?

— Кажется, ясно сформулировала: фамилию и отцовство.

— Но это не мой ребенок!

— Зато я — твоя жена!

— Какая ты жена! — отмахнулся Сергей.

— Добрая. Вот, носки штопаю, — невесело рассмеялась я.

Сергей ухватился за спасительную ниточку.

— Ты меня разыграла! — вздохнул облегченно. — Игривая бабушка в возрасте элегантности!

А я, честно говоря, струхнул. Кому хочется усложнять жизнь?

— Никому, кроме меня.

— Ну, хватит! Пошутила, и будет. Я тебе не дорассказал о Ганди. Обнаружилось одно очень любопытное неотправленное письмо…

Сергей говорил, я почти не слушала. Думала о своем. Вспоминала, как сказала ему, что беременна Лешкой. Сергей тогда не возликовал киношно, не бросился с объятиями, не захлебнулся от счастья. Он смотрел на меня с жалостью. Понимал, что исправиться не сможет, опорой и помощником не станет, на меня взвалится тяжкий груз, и меня жалел. Лучше бы помог материально!

Чадолюбия в Сергее не густо — в аккурат на Лешку хватило и на внучку немного осталось. Мой ребенок ему как пятое колесо, как рыбе зонтик, как слону гитара.

— Серега! — перебила я его. — Ты несчастный человек! У тебя нет друзей.

— При чем здесь друзья? — удивился он. — Ты ошибаешься. Кроме Светы, которую ты видела, я познакомился с интересными типами из музея Востока.

— У тебя нет старых друзей, — уточнила я, поймала себя на мысли, что хочется сказать ему гадость, но не остановилась. — Твои друзья обязательно свежие, месяц, два, год назад появившиеся.

Л старые растворились, ты их отработал. Ты шагаешь по людям. Нет, не вампиришь. Ты в них отражаешься, как в зеркале. Любуешься своей физиономией, своей умностью, их восхищением. Когда в одном зеркале не видишь ничего нового, когда оно замутнится, ты переходишь к другому. И снова как первый раз: твои истории, твои парадоксы, твое красноречие — публика рукоплещет. По сути, ты эгоист такой высшей пробы, что эгоизм уже перешел в свою противоположность — во вселенское человеколюбие, которое есть нелюбие никого. Ты как эссенция. Эссенцию перед употреблением разбавляют, иначе кислота разъест.

Сергей посмотрел на меня внимательно, хмыкнул.

— Странное у тебя сегодня настроение. То шутишь плоско, то комсомольскую аттестацию мне устраиваешь.

Были такие во времена нашего студенчества. На комсомольском собрании университетской группы каждого по очереди разбирали на предмет человеческих качеств и политической зрелости. Это был какой-то извращенный коллективный психоанализ. Не без пользы, признаюсь, но абсурдный ввиду отсутствия добровольности покаяния.

— На комсомольской аттестации, — вспомнила я, — мне одногруппники поставили в вину заносчивую гордость.

— Если бы ты не была гордой, если бы спала со всеми, кто за тобой ухлестывал, тебя бы назвали падшей девушкой.

— А еще меня удивило заявление, что успех любого дела, которое затевается, от лыжного похода до посещения больного профессора, зависит от того, соглашусь ли с ним я.

— Ты не можешь не быть центром вселенной.

Потому что ты — солнце!

— Спасибо! — Я погладила его по щеке. — Извини, что я на тебя окрысилась!

— Сергей взял мою руку и поцеловал. Спросил участливо:

— Возрастные изменения, бабушка? Климакс?

— Подкрался незаметно.

Он забрал у меня иголку, воткнул ее в спинку дивана. Взял обе мои ладони в свои, прижал к груди:

— Есть лекарство. Тряхнем стариной?

— Ну что ты! — благодарно рассмеялась я, — Разве я могу соперничать со Светой?

— Таких Свет миллион. А ты — единственная!

То малое, что я, эгоист, могу дать женщине, я желал бы отдавать тебе. Я, конечно, не жду тебя в брахмагарии, обете воздержания, но всегда буду ждать!

— А с ребеночком?

— Опять? — скривился Сергей. — Неудачную шутку не повторяют дважды.

Он отпустил мои руки. Я вытащила иголку из спинки дивана, воткнула в подушечку.

— Как бы не напоролся сам или девицу очередную не травмировал! — не без ехидства предупредила я.

— Все-таки ты ревнуешь! — воскликнул он, довольный.

— А как же! — подтвердила я. — Во-первых, муж. Во-вторых, ждешь меня, попутно коллекционируя стройные ножки. Все! Мне пора. Если проводишь до метро, я там куплю тебе моющие средства. У тебя все закончилось, грязнуля!



Вечером меня поймала по телефону Люба.

— Я себе места не нахожу! — кричала она в трубку. — Что ты решила? Дай мне на риторический вопрос, — требовала Люба, — честный риторический ответ.

— Ты на испанском несешь такой же понос, как и на русском?

— Не можешь забыть свое отравление? Сколько у тебя недель?

— Это была шутка. — Я отрабатывала новую версию. — Розыгрыш, репетиция первого апреля.

— Поклянись!

— Клянусь твоими лингвистическими способностями.

(Если они и ухудшатся, никто не заметит).

— Поклянись нашей дружбой!

— Прошлой или нынешней?

Она замолчала, потом грустно спросила:

— Думаешь, мне сладко?

— Нет, тебе приторно.

— Это еще хуже. Вот купили мы с Антошкой гардероб…

— Времен Людовика Шестнадцатого?

— Сто шестнадцатого! — в досаде воскликнула Люба. — Тридцать лет назад, первая наша большая вещь, купленная на зарплату. Знаешь, какая радость была? Из штанов выпрыгивали. Мы в этот шифоньер забирались и целовались от счастья. А теперь яхту приобрели. Через полчаса меня на ней укачало. Пропади она пропадом!

— Не в деньгах счастье.

— А в чем?

«В детях! — хотела сказать я. — В маленьких беспомощных детях. Как ни крути, а мы женщины и женщинами останемся. Чувствуем себя живыми, пока способны рожать. Мы нужны, пока нужны детям».

— Кира! Ты чего замолкла?

— Вспомнила про Ганди. Он сказал, что ценность идеала в том, что идеал удаляется по мере приближения.

— Индира Ганди «сказал»? И какой у нее был идеал?

— Не Индира, а Махатма, они просто однофамильцы. Индира — дочь Джавахарлала Неру.

— Ты с Сергеем виделась, — мгновенно догадалась Люба. — Как он?

— Статью забавную написал…

И минут десять я отвлекала подружку от грустных дум, пересказывая скандальные подробности личной жизни Ганди. Если у великих не все было в порядке, чего от нас требовать?

ОТЕЦ РЕБЕНКА 1

Мы сидели в кафе. Я была готова к любой его реакции, прокрутила в голове тысячи вариантов своего сообщения и его ответов. Меня не удивить ни бурной радостью, ни плохо скрываемым раздражением. Но то, как он отреагировал, не лезло ни в какие ворота.

Выслушав сообщение о моей беременности, он начал хохотать. Неудержимо! Взрослые люди столь бурно не смеются, так заливаются дети. Поэтому у него получался какой-то непрофессиональный смех — с переламыванием тела пополам, с подвизгиванием и подхрюкиванием. Он махал руками, мол, сейчас успокоюсь, поговорим. Но успокоиться не мог.

Нервный срыв? Эмоциональный шок? Аффект?

Какой там шок! Заходится от веселья, уж покраснел как помидор. Вот бы лопнул! Мое беременное положение можно назвать трагическим, можно — счастливым, можно — идиотским, но таким веселым, что обхохочешься?

— Пойду руки помою. — Я встала из-за стола.

Он сделал очередную попытку успокоиться, стянул губы и опять прыснул от смеха. Помахал руками, показал жестами: иди, а я тут постараюсь взять себя в руки.

Мимо туалета я прошла в гардероб, получила свое пальто. Удачно, что я пришла позже, сама раздевалась, и номерок у меня. «Если хочешь иметь пути отступления, всегда имей номерок при себе», — подумала я.

— Это точно! — ответила гардеробщица.

Оказывается, я рассуждала вслух.

На улице шел снег, первый в этом году. Крупные хлопья медленно падали с неба, на земле мгновенно таяли. Я поймала рукой одну снежинку.

Она была без кристального рисунка, как кусочек тонко раскатанной ваты, некрасивая.

«Бессмысленный снег, — подумала я. — Некрасивый и тает. Зачем идет? Кому он нужен?» Мне был бы нужен, догадайся я взять зонтик. Сейчас бы раскрыла зонтик и спрятала слезы, которые текут по щекам.

Сочинский санаторий, куда я приехала после свадьбы Лешки и Лики, располагался в старинном большом парке. В корпусе, где была регистратура, на стенде написано, что прежде здесь находилась усадьба Белосельских-Белозерских. А в другом корпусе, возле столовой, тоже был стенд, и поместье приписывалось Шереметевым. Экскурсовод во время одной из поездок заявила про наш санаторий:

«Справа бывшая усадьба Голицыных».

Но кто бы ни были те Юсуповы, парк они заложили знатный. Секвойи, пирамидальные кипарисы, корабельные сосны — это из крупных. А внизу подшерсток из цветущих магнолий, диковинных кленов, ослепительной розалии. Словом, не хуже, чем на Майорке. Я могла часами бродить по парку, раскланиваясь со старыми знакомцами и обязательно обнаруживая какое-нибудь новое растение.

Несмотря на отсутствие у меня хронических заболеваний, доктор нашла, чем мне себя занять.

Был назначен просто массаж и подводный, ванны жемчужные и кислородные, дыхательная гимнастика и ароматерапия. В середине апреля — начале мая народу в санатории было немного, в двухместном номере я жила одна. Температура моря четырнадцать градусов — не поплаваешь, но воздух по-летнему теплый, не жаркий, а приятно согревающий.

До обеда я занималась собой и после обеда тоже собой. Это был настоящий себялюбивый отдых, первый эгоистический за много лет. Я даже записалась в косметический кабинет. Мне делали маски, чистки и еще какие-то загадочные процедуры.

Звонила детям. Они говорили, что все у них отлично. Отвечали запыхавшимися голосами, ясно, от каких упражнений.

По вечерам в санатории устраивали культурно-массовый отдых: кино, танцы, концерты, вечера юмора и викторины. Я культурно не отдыхала. Как и всякий житель мегаполиса, радовалась возможности избежать общения, и хорошо бы вообще не видеть человеческих лиц.

Не заметить этого мужчину было нельзя. Шкаф почти двухметрового роста, больше центнера весом, хромает, на палочку опирается. На вид мой ровесник — около или за пятьдесят. Я подумала, что и в жизни мужиков бывает период «ягодка опять». Здоровые, матерые, опытные и спокойные — это придает шарм. Но думала я о хромоногом без задней мысли. Как и о другом мужчине, тучном, похожем на громадную юлу. Жалела его мысленно: наверное, одышка замучила, ботинки надеть или шнурки завязать — проблема. И многие другие на периферии моего зрения были образами, типажами — не более. Женщины, мужчины — не важно.

Режим установился сразу и четко: сон, процедуры, еда, прогулки. Гуляла я по парку и по «общегородской пешеходной тропе». Какой-то мудрый человек ее додумался проложить по территории санаториев. Сочи — город не для гуляний по берегу. Сразу за галечными пляжами идет ветка железной дороги вдоль побережья, потом крутой овраг, потом санатории, из которых на пляж попадают на лифтах или по длинным переходам. И только эта народная тропа, с калитками у каждого угодья, закрывающимися в восемь вечера и открывающимися в восемь утра, дает возможность намотать несколько километров.

Хромоногого здоровяка я встречала на тропе.

Иногда он бодро ковылял, и мне приходилось прибавлять скорости, чтобы обогнать его, не идти рядом. Иногда он попадался мне навстречу. Еле плелся, тяжело припадая на палку, и выражение потного лица было усталым и злым.

Прошло дней десять моего пребывания в санатории, когда я увидела его на середине тропы у ротонды с видом на море. Он сидел на каменной скамейке, трость между колен, на ней крест-накрест ладони, сверху голова, лбом уткнувшаяся в ладони.

Так сидит человек, которому очень плохо. Я так и спросила, приблизившись:

— Вам плохо? Сердце? Приступ?

— Мне отлично, — прорычал он, не поднимая головы.

— Бросьте хорохориться! Сбегать за медсестрой, за врачом? За нитроглицерином?

— Идите своей дорогой!

Я не послушалась, присела на скамью.

— Если вы сейчас помрете или через полчаса адидасы отбросите, меня всю оставшуюся жизнь будет мучить совесть. Или прокуратура. Кажется, есть такая статья про неоказание помощи страждущему. Вы страждущий?

— Девушка! — Он повернулся ко мне. Знакомое выражение — усталой злости. — Оставьте меня и мои адидасы в покое! Сердце у меня не болит! Чего еще вам надо?

— Мне — ничего! — Я поднялась. — А вам не помешало бы записаться на курсы хороших манер.

Больше всего меня оскорбило обращение «девушка». Какая я девушка? Такая, как подавальщицы в столовой, телефонистки или продавщицы?

Хотя, когда на мне шорты или джинсы, легкомысленная футболка и глубоко на глаза надвинута панама, ко мне еще пристают допризывники. Но этот-то! Мог бы и заметить, что я не первой молодости, сколько раз сталкивались!

Через два дня сцена повторилась с точностью до наоборот. Я сидела в укромном уголке парка, откинувшись на спинку скамейки и положив ноги (правильнее — задрав и положив) на столик. После ванны, массажа и сытного обеда я задремала. Не заметила, что кто-то подсел.

— Сегодня отличная погода, — разбудил меня чужой голос.

Я скосила глаза, увидела трость и не сочла нужным отвечать. Надвинула панаму глубже на лоб, скрестила руки на груди, мол, вы тут лишние. Он продолжал говорить о погоде:

— Завтра обещают, что температура воды поднимется до шестнадцати градусов.

Молчу.

— А температура воздуха составит двадцать три… выше нуля.., по Цельсию.

Молчу.

— Возможен дождь во второй половине дня.

Молчу. Подумаешь, ходячий прогноз погоды!

Прогноз никуда не годился. Сам себе противоречил:

— Осадки маловероятны…

Я невольно прыснула. Он продолжил метеосводку и без паузы — извинения:

— Ветер умеренный до сильного, простите мою грубость!

Молчу. Но уже не из вредности, а потому, что быстро не сообразила, как извинения принять и навсегда отрезать дальнейшее общение. Он продолжал оправдываться:

— Идиотская ситуация, идиотский перелом.

Полгода в гипсе, теперь надо разрабатывать. Мази, грязи, ванны! А она, сволочь, извините, это я про свою ногу, отекает и ходить не хочет! Вы под руку попались. Ну, извините!

— Хорошо! Забыли. До свидания! — быстро проговорила я.

— Уф! — Он облегченно перевел дух. — Значит, вы, девушка, на меня зла не держите?

— Девушка в киоске газетами торгует, Я вам не девушка.

— Признаться, — в его голосе явно слышался смешок, — первый раз встречаю дев.., женщину, которой не нравится, что ее называют девушкой.

— Меня ваш первый и предыдущие разы не интересуют. Идите своей дорогой!

— Теперь я спокоен. — Он насмехался открыто. — Уж вы-то точно закончили школу хороших манер.

Встал и ушел. Я перевела дух. Быстро отвязался. Лучшие кавалеры те, от которых быстро избавляешься.

На субботу я записалась в экскурсионную поездку в Гагры. Агент экскурсионного бюро, которая сидела в холле перед столовой, сообщила, что в Абхазию не было поездок пять лет, а там есть что посмотреть.

Экскурсионный автобус собирал людей рано утром по санаториям. Нужно было выйти за ворота, тебя подхватят. У наших ворот кроме меня маячил и хромоногий. Он шутливо поздоровался, сделав вид, будто снимает шляпу:

— Доброе утро, женщина!

— Здрасьть! — проговорила, как прошипела, я.

— Давайте знакомиться? — миролюбиво предложил он, не обращая внимания на мою суровость. — Как вас зовут?

— Кира Анатольевна, — нехотя ответила я.

— Олег Петрович! — Он снова снял «шляпу».

В его насмешливости, надо признать, не было мужского превосходства, от которого млеют некоторые женщины. И хамского паясничанья не было. Просто хорошее настроение в хорошее утро. Аналогично он мог разговаривать с любым другим обитателем санатория, записавшимся на экскурсию.

Подъехал автобус, мы вошли и сели на двойное свободное сиденье, я — у окна, он — у прохода. По дороге заехали еще в три санатория, подбирая людей. Им, даже парам, пришлось садиться по одному на пустые места. Я хотела предложить Олегу Петровичу: давайте пересядем, пусть муж и жена или мать с дочерью будут рядом. Но он не рыпнулся, и я промолчала. Меньше слов — меньше зацепок для разговора.

Поездка меня потрясла. Прежде в Гаграх я не бывала, но могу представить, какая благодать здесь была до войны. После пограничного пункта (между Россией и Абхазией, номинально Грузией), который произвел на меня впечатление заставы в детской игре в войнушку, мы ехали по дороге, по обе стороны которой стояли брошенные дома, на стенах многих следы от пуль и снарядов. И это было только преддверие! В самих Гаграх жуткими многоэтажными могильниками выглядели брошенные санатории и дома отдыха. Выбитые окна, облупившаяся краска, вывалившиеся из стен кирпичи, заросшие бурьяном парки. Тут можно снимать фильм-антиутопию без декораций. Посмотрите направо, посмотрите налево — райская природа и здания, дворцы в кошмарном запустении. Остались только названия — санаторий Совмина, дом отдыха железнодорожников…

Экскурсовод с гордостью рассказывала о суперэлитном санатории на пятьсот мест, куда заехали первые десять отдыхающих. Потом показала вторую гордость, как бы свидетельство налаживающейся жизни, — маленький продовольственный магазинчик со стеклопакетами дверей и белыми пластиковыми ручками.

— Как в Москве, правда? — спросила она нас гордо.

Народ не отозвался, только поддакнул маленький мальчик. Экскурсанты в автобусе были удручены. Немолодая женщина, сидящая за нами, горько заметила:

— Мы тут были с мужем, двадцать лет назад.

Как можно такое испохабить? Ведь сказка была!..

Экскурсовода, которая оказалась по совместительству кандидатом филологических наук и преподавателем университета, спрашивали про войну.

Автобус стоял, она рассказывала про зверства грузин, про хороших честных абхазцев. Из уст молодой симпатичной женщины лился яд. Неудивительно: потеряла брата, одну двоюродную сестру изнасиловали, другую ограбили.

— Чтобы эта ненависть растворилась, — сказала я, — нужно много времени. Очень много! Правнуки забудут прабабушкины обиды, внуки еще помнят бабушкины слезы.

— Да! — печально отозвался Олег Петрович. — Кавказ — вечная заноза в печени России. Сидим в Москве, ничего не видим.

— Может, — предположила я, — кому следует, те видят и знают? Всякие силовые структуры…

— А там не люди? — хмыкнул он.

От рассказов про историю абхазского народа, про последнюю войну, отвечая на вопросы, экскурсовод перешла к этнографическим картинкам.

Я ничего не поняла про какие-то обряды с жертвоприношениями баранов, в которых участвуют только мужчины, а женщины готовят праздничный стол. Но больше всего нас поразил обычай, запрещающий общение снохи и свекра. Это как бы Лике запрещено общаться с Сергеем. Свекр нашего экскурсовода был профессором, работал в том же университете. И после свадьбы целых десять лет они ни разу не перекинулись словом, даже в институте избегают контактов, благо на разных кафедрах работают!

— Бред! — буркнул Олег Петрович. — У меня дочери шестнадцать лет. Значит, выйдет она замуж…

— Вы не попадаете под запрет. Вы не могли бы общаться со снохой, будь у вас женатый сын. Религиозные запреты не возникают на пустом месте. Очевидно, случаи снохачества и его последствия были столь часты и драматичны, что возникло табу.

— Случаи чего?

— Интимных контактов между отцом и женой его сына. Ничего удивительного: женились рано, дети вырастали, когда родители были еще молодыми, жили тесно.

— Кавказская горячая кровь.

— Снохачество — русское слово. У нас тоже хватало примеров, когда сын шел на отца с топором.

— Ни одного не знаю!

— Вот и спите спокойно, — оборвала я беседу на скользкую тему.

Отвернулась к окну и надолго задумалась. Я бы могла привести примеры (спасибо Сергею) снохачества из биографий известных людей. Но хвастаться подобными знаниями — будить в людях пошлый интерес к чужой трагедии.

Иннокентий Анненский — мой любимый поэт.

Когда встречаю человека, который знает и любит творчество Анненского, мгновенно записываю этого человека в тонкие ценители прекрасного. Хотя себя к последним не отношу. Но Анненский для меня — камертон поэтической развитости души.

Он, Иннокентий Анненский, женился по огромной любви на женщине старше его на четырнадцать лет. Он был совсем молодым, но сразу взял на себя обязанности по воспитанию пасынков, от которых не сильно отличался по возрасту. А через много лет полюбил жену пасынка. И любил взаимно, но по благородству своему ничего не предпринимал. Предпочел страдать и сохранять верность жене, состарившейся недостойно, превратившейся в жеманничающую бабушку-кокетку в девичьих нарядах.

Из-за любви запретной может литься кровь, могут корежиться человеческие судьбы, на потомков падать проклятия, возникать запреты и табу. А могут родиться прекрасные стихи.

Есть слова — их дыхание, что цвет, 

Так же нежно и бело тревожно, 

Но меж них ни печальнее нет, 

Ни нежнее тебя, невозможно… 

— Что вы там бормочете? — наклонился и заглянул мне в лицо Олег Петрович. — Бу-бу-бу, — передразнил он. — Молитву читаете?

— Вроде того, — ответила я тоном, исключающим дальнейшие расспросы.

Но мой сосед в голосовых тональностях не разбирался.

— Вы же неверующая!

— С чего вы взяли?

— Креста на вас нет? — усмехнулся он. — В смысле не носите за пазухой крестика.

— Вы меня очень обяжете! — Теперь уже только полный идиот не мог не услышать металл в моем голосе. — Если не будете заглядывать мне за пазуху!

— Тогда, возможно, вам стоит застегнуть кофточку?

Я посмотрела на свою грудь и невольно выругалась:

— О черт!

Эту джинсовую блузку больше не надену! Купила ее перед отъездом, она застегивалась на кнопки, замаскированные под пуговицы. Кнопки никуда не годились! Расстегивались при легком напряжении, движении рук. Хоть не дыши теперь!



Показывать в Гаграх, кроме развалин, было решительно нечего. Нам предоставили два часа свободного времени. Море холодное, не искупаешься.

Я решила прогуляться по набережной. Наверное, когда-то она была очень красивой. Тут по вечерам фланировали отдыхающие, звучала музыка, завязывались скоротечные курортные романы… Теперь пустынно. Из стыков между каменных плит растут дикие самосеянцы-кустарники. Мертвая набережная в мертвом городе. Май две тысячи третьего года.

Я хотела купить воды. После сухого пайка в виде бутерброда с колбасой очень хотелось пить.

Крутила по сторонам головой — ни одного киоска. Впереди на парапете сидели молодые люди, гоготали. Я направилась к ним. У меня нет естественного женского страха перед подростковыми стаями, потому что у нас в доме молодые ребята, Лешкины друзья, торчали постоянно.

— Скажите, пожалуйста, — спросила я, — где можно купить минеральной воды?

Их было пятеро, самому старшему не больше шестнадцати. Несколько секунд они смотрели на меня удивленно, возможно пораженные моей смелостью. Потом переглянулись, обменялись фразами на непонятном языке, загоготали и стали меня окружать. Один схватил сумочку и потянул к себе.

Я, сопротивляясь, дернула ее. Тут второй протянул руку и больно сжал мою грудь. Я ударила его сумочкой. Сзади кто-то ущипнул меня ниже спины.

Развернувшись, я огрела его сумочкой.

Это был кошмар! Они играли со мной, как с котенком, лапали и ржали. Я крутилась волчком на месте и отбивалась сумочкой. Предательская блузка расстегнулась почти до пояса, и я не могла привести себя в порядок, потому что размахивала руками, защищаясь. Вид женской груди в кружевном бюстгальтере действовал на них как красная тряпка на быка. В нерусской речи все чаще звучали русские матерные выражения, не оставлявшие сомнений в их дальнейших планах. Они хвастались друг перед другом, каким способом будут меня насиловать. Я очень испугалась, умоляла их: «Мальчики, не надо! Перестаньте! Очень вас прошу!» С таким же успехом я могла обращаться к изголодавшимся обитателям тюремной камеры, в которую меня непонятно как занесло.

В один из разворотов я увидела Олега Петровича. Он быстро шел по набережной, почти не хромал, палку держал на весу, как дубину.

— Олег! — закричала я истошно. — Олег! Скорее!

Он врезался в круг, легко, как щенят, отбросил двоих, схватил, меня за руку и завел, за свою спину.

— Это моя жена! — гремел Олег. — Молокососы! Вы кого трогаете? Я вам покажу снохачество!

Сайд мой кунак! Слово ему скажу, он вас на куски порежет и свиньям скормит!

Парни быстро заговорили друг с другом на своем языке. Двое явно рвались в бой, но трое сомневались. Победило большинство, они пошли прочь.

Оглядывались, кривлялись, ругались похабно, но уходили!

Меня била мелкая дрожь. Олег Петрович тем же тоном, каким орал на хулиганов, обратился ко мне:

— Куда тебя понесло? Какого черта?

— Во-во… — клацала я зубами, — водички попить. Кто такой Сайд?

— Понятия не имею. Брякнул первое имя, которое пришло на ум. С тремя подонками я бы еще справился, а с пятерыми вряд ли.

Ужас неслучившегося обрушился на меня, и я зарыдала. Ноги вмиг обессилели и подкосились.

Олег подхватил меня, обнял, прижал к груди. Его рубашка быстро пропиталась моими слезами, бурно текущими из глаз и носа.

— Тихо, тихо! — гладил он меня по спине. — Все прошло, девочка, не надо плакать. Ты же не плакса-вакса? От слез у девочек бывают красные глаза и большой-большой нос. Ты хочешь быть красноглазой и носатой? Ну, перестань!

Наверное, так он утешал в детстве свою плачущую дочь. Метод весьма приятный. Я задержалась на его груди несколько лишних минут.

— Извини! — шмыгнула я носом и отстранилась.

— Во всей этой истории есть и положительный момент.

— Какой? — спросила я, ковыряясь в сумочке в поисках носового платка.

Не нашла. Он вытащил из кармана свой платок и протянул мне:

— Мы перешли на «ты».

Тут я наконец сообразила, что не мешало бы прекратить демонстрацию своего нижнего белья.

Но дрожащие пальцы не слушались, кнопки не застегивались.

— Будь проклята эта блузка! — бормотала я. — Будь проклят кто ее кроил, шил, вместо пуговиц кнопки присобачил…

— Надо проклинать китайских металлургов. — Олег Петрович отвел мои руки и спокойно застегнул блузку. — Кофточка-то китайский ширпотреб?

Металл этой марки не годится на кнопки…

Он вовсю улыбался. Только что рычал зверем, а теперь веселится, приводя в порядок мой внешний вид. И опять мне в голову пришло сравнение, что так бы он обращался с дочерью.

Скорые эмоциональные перепады свидетельствуют либо о больной психике, либо о железобетонно здоровой. На сумасшедшего Олег не походил.

— Спасибо! — пробубнила я в его платок и громко высморкалась. — Вы.., ты меня спас.

— Теперь обязан жениться?

— Не обязан, я замужем.

— Строго говоря, я тоже женат.

— Значит, вопрос с благодарностью отпал сам собой? — Я попыталась улыбнуться, подстроиться под его настроение.

— С компенсацией, — уточнил он-, — а вот благодарность?.. — шутливо почесал затылок.

— Приятно иметь дело с бескорыстными джентльменами!

Так, перебрасываясь шутками, мы дошли до автобуса, сели и через несколько минут двинулись в обратный путь. Олег попросил водителя остановиться у магазина. Вышел, купил мне воды и шоколадку, как ребенку. Сама я боялась шагу ступить из автобуса, лучше умереть от жажды. Выпила, не отрываясь, почти литр, съела шоколадку и допила оставшуюся воду. Еле дождалась остановки на границе, пулей в туалет помчалась. Выхожу из домика — Олег меня ждет. Проводил до автобуса, развернулся и пошел на приграничный рынок. Я услышала, как он произнес: «С такой внешностью на Кавказ надо ездить в парандже». Это был не комплимент, сказанный в глаза, а бурчание старшего брата.

Олег был хром на одну ногу, а я практически потеряла левую руку — не пользовалась ею, потому что держала на груди проклятую блузку.

С рынка Олег принес грузинские сладости — запаянные в длинную волнистую кишку отвердевшего виноградного сока орехи. Мы грызли их всю оставшуюся дорогу. Эти сладости многие купили, да и в Москве мы часто ими лакомимся. Но когда кто-то из экскурсантов спросил, как называются эти колбаски, никто не знал. Вот тебе и дружба народов!

— Чурчхела, — недобро усмехнувшись, подсказал водитель-абхазец.

Емкое слово! Все, что со мной приключилось в Гаграх, я бы так и определила: чурчхела! Никуда не деться от нашей семейной привычки давать иностранным словам новое значение.

После памятной экскурсии в Гагры Олег стал попадаться мне на глаза регулярно — по пять раз на день. По дороге в столовую, на ванны, у кабинета массажистки… О прогулках и говорить нечего — теперь мы выходили на тропу вдвоем.

Я очень туго схожусь с людьми. Я необщительная и, чтобы возникла дружба, нужны либо чрезвычайные обстоятельства, либо долгое привыкание. В нашем с Олегом случае чрезвычайное происшествие имелось, как следствие — моя благодарность и неспособность заявить спасителю:

«Не ходи за мной!» Но когда через неделю он почему-то не вышел на пешеходную тропу, я почувствовала досаду. Прогуливаться одной мне стало скучно.

Кроме Сергея у меня не было мужчин. Да! Десять лет не было! За всю жизнь один! Звучит не правдоподобно, но это факт. Претендентов и желающих имелось более чем достаточно. Но я еще в детском саду освоила науку решительного отлупа и пресекания домогательств. Охотников для длительной осады не находилось. Да и есть ли у нормальных работающих мужиков время на долгий штурм? Темперамент у меня не бешеный. Конечно, иногда хотелось, но не остро. Кто-то нравился, прояви он побольше воли и терпения, сломай мою защиту — что-то бы вышло. Но, повторяю, упорных влюбленных при моей ответной симпатии не встретилось.

Когда наши с Сергеем отношения окончательно утвердились в виде теплых братских, я пожаловалась ему:

— У меня нет любовника, представляешь? Можешь объяснить почему?

Сергей, как всегда, разложил все по полочкам.

— Во-первых, — объяснил он, — факт моей исключительности не может меня не радовать. Во-вторых, я однажды был на коньячном заводе. Не пил, не дегустировал, но.., там запахи!.. Я охмелел только от запахов, меня качало. Не знаю, как там люди работают. Вернее, они, счастливчики, работают в вечном кайфе. Так и ты, в постоянном облаке мужского восхищения, ты к нему привыкла с детства. Тебе достаточно знания, что, пошевели ты пальчиком, будет эскадрон любовников, сможешь менять их по три на день. Знание подменило чувства, литературные романы выдавили романы жизненные, эмоции заменились сознанием собственной исключительности. Да, да! — пресек он мои попытки возразить. — Я не в осуждение говорю.

Надо быть полной дурой, чтобы не понимать своей непохожести на нормально симпатичных барышень. А у тебя, это в-третьих, логический мужской ум. Ты сначала видишь недостатки людей, а потом их достоинства. И в-четвертых, если уж касаться интимной сферы… Ты превосходная любовница, но заводишься не с полоборота, а с тридцать третьего.

Хотя я жила монашкой, теоретически, благодаря запойному чтению, я хорошо подкована. Чтобы вспыхнула любовь, нужны два условия: обстановка и соответствующее душевное расположение. В самом деле, трудно рассчитывать, что тебя посетит любовное томление, когда ты дрожишь в стоматологическом кресле или корпишь над работой, в которую закралась ошибка. Вряд ли в душе человека, поглощенного скорбью по умершему, вспыхнет новое и светлое чувство.

В сочинском санатории все совпало: обстановка эгоистического безделья и прекрасной природы плюс время, которое сыграло на Олега. Я открывала в нем все новые и новые симпатичные качества. Умен без превосходных степеней (их мне хватило с Сергеем), остроумен и противоречив: то по-домашнему уютен, как Топтыгин, то гранитно тверд, как колонна Исаакиевского собора. Робок и одновременно сокрушительно мужествен.

Первый раз мы поцеловались у той самой ротонды, где я хотела оказать Олегу врачебную помощь. Я ровным счетом ничего особенного не почувствовала. Из неособенного: мысль, как давно этого не было, и вторая: не предупредить ли человека про тридцать три давно не смазываемых оборота, чтоб не мучился?

Мы целовались как подростки. Я почувствовала, что он готов на все сто, я же заметно отставала. Но и десять моих процентов от его ста — успех!

Попробуй объяснить! Разве в это кто-то поверит?

Олег потянул меня в корпус, я покорно поплелась. По логике вещей мы должны были зайти в мой номер и продолжить начатое. Но у меня, правильно сказал Сергей, чересчур много логики.

— Спокойной ночи! — попрощалась я, открыв дверь.

Вошла, оставив Олега за порогом. Успела заметить совершенно обескураженное выражение лица, Упала в одежде на кровать, обняла подушку.

— Дура! — обозвала я себя вслух. — Гимназистка пришибленная!

И подумала: «Если он не придет, завтра куплю самоучитель по онанизму». Застонала и укусила подушку.

Он пришел через десять минут. Вернее, и не уходил, топтался в коридоре, собирался с духом.

И первое, что я спросила:

— Почему ты так долго?

Многолетнее воздержание имело смысл, ведь в итоге я получила громадный приз! Но, с другой стороны, я думала (потом думала), что люди занимаются всякой ерундой: ходят на работу, читают книжки, лепят пельмени, выращивают огурцы. А жить надо вот так: слиться и ни о чем не помнить.

Как оказалось, проблемы с воздержанием были не только у меня. И это после трех бравурных актов!

— Я ужасно боялся, — доверительно признался Олег, — что у меня ничего не получится. Никому не говори, — он горько усмехнулся, — но больше года я не спал с женщиной.

— Из-за травмы, — кивнула я участливо.

— Если считать с травмой, то полтора года, — вздохнул он.

— Но ты ведь женат?

— Формально. Мы как два паука в банках. Она в своей комнате, в банке, я в своей. Между нами дочь, последний из мостиков.

— Полтора года — это ерунда! — успокоила я со знанием дела. — А десять лет каково? Можешь гордиться, потешить свое мужское эго, до тебя было десять лет простоя.

— Кира! Пожалуйста! Не надо меня обманывать!

Ложь в качестве утешения — самое унизительное…

— Никогда не вру, — перебила я и поправилась:

— Иногда замалчиваю и в крайнем случае при угрозе для жизни человека могу неумело слукавить. Есть угроза для твоей жизни?

— Но ты ведь замужем! Муж болен, импотент?

— Насколько я знаю, вполне сексуально здоров и на вымирание длинноногих девиц не жалуется.

Пришлось объяснить Олегу особенности моей семейной жизни. Я не хотела разводиться с Сергеем, потому что статус замужней — дополнительная броня.

— Заряжаем бронетанковый! — плотоядно воскликнул Олег и набросился на меня…



— Я очень толстый? — по-мальчишески горько спросил он меня спустя какое-то время.

— Хрупким тебя назвать сложно. Надень кругленькие очки, и станешь похожим на Пьера Безухова.

— Понимаешь, — оправдывался он, — сломал ногу, гипс, костыли, операция, малая подвижность… На двадцать килограмм поправился, разжирел.

— На двадцать? — поразилась я. — Это упаковка пепси-колы!

Лешка обожает пепси-колу. На мои рассуждения о вреде этого зелья он выдвигает контраргумент: сама кофе литрами хлещешь. Возможно, у сына наследственное пониженное давление (кто его мерил?), и ему хватает для подхлестывания сосудов того кофеина, что есть в газированном напитке. Мы покупаем пепси упаковками, по десять двухлитровых баллонов, запаянных в полиэтилен.

И такую тяжесть носить на себе?

— Обещай мне похудеть! — потребовала я от Олега.

Ему, как я поняла, нужен был стимул, я была готова стать стимулом.

— Обещаю! — поклялся он.

До моего отъезда оставалась неделя, до конца путевки Олега — двенадцать дней. Я не закончила сеансы массажей, ванн, чистку лица косметичка мне сделала только с одной стороны. Так, наполовину очищенная, я и провела последнюю неделю большей частью в кровати с мужчиной, который пропускал грязевые и парафиновые аппликации на больную ногу. Кстати, травму Олег получил при совершенно неромантических обстоятельствах. Детишек из горящего дома не выносил, с крыши за бандитами не прыгал. Вышел из машины и оступился, нога соскользнула с бордюра. Такая мелочь — и сложный перелом! Наверное, мой ангел-хранитель Олегу подножку поставил.

Он хотел уехать вместе со мной, но я воспротивилась: долечись, но с другими женщинами не заигрывай.

— Я совершенно не по этой части! — серьезно ответил он мне.

Сувениров и подарков детям я не купила. Откладывала на последние дни, а тут такое закрутилось, что не до магазинов. В адлеровском аэропорту купила несколько веток апельсинового и лимонного дерева с плодами — привет вам, дети, с юга. Ветки очень эффектно смотрелись потом в вазе, Лика благодарила.

Странно после наших постельных безумств выглядело расставание, при котором единственным залогом дальнейших контактов служили номера телефонов. Олег не знал, куда пристроить бумажку, на которой записаны мои номера. Достал паспорт, положил между страничек.

— Минуточку! — Я мельком глянула в книжицу — Дай паспорт!

Перелистнула, вчиталась.

— Ты с шестьдесят первого года! — с ужасом произнесла я.

— Ну и что? — пожал он плечами.

— Я-то с пятьдесят пятого?

— Правда? Ты хорошо сохранилась, больше семидесяти не дашь. Кира! Чего ты испугалась? Я давно знаю, что ты раньше меня на свет появилась.

— Откуда?

— Видел твою курортную книжку.

— И молчал! — с упреком воскликнула я.

— Как показывает твоя реакция, правильно делал. Уголовное преследование за совращение малолетних тебе не грозит. Чего ты кипятишься? Какая разница?

— В шесть лет разница, мальчишка! Растолстел и обманул меня! Я уже в школу пошла, когда ты с пустышкой в колыбели лежал! Я замуж вышла, а ты еще из рогатки стрелял! Я…

— Кира! — Он не дал мне договорить, заграбастал, мои слова потонули в его груди. — Мы расстаемся и говорим о какой-то ерунде. У меня сердце переворачивается. Кира! Я, кажется, люблю тебя!

И потом он совершил невероятное. Отстранил меня, открыл паспорт, вырвал из него страничку и разорвал пополам. Бросил на пол.

— Довольна? В следующем документе, добьюсь, будет стоять девятьсот пятый год рождения. Тебя устроит?

— Сумасшедший! — Я бросилась поднимать обрывки. — Тебе же лететь самолетом! Что ты наделал? Говори, что бандиты надругались, — суетилась я и на ходу придумывала версию. — Из банды Сайда, из Гагр.

— Скажи мне! — требовал Олег. — Хотя бы как я, через «кажется»… Ты любишь меня?

Динамик объявил, что посадка на мой самолет; заканчивается.

— Кира? — настаивал Олег.

— Кажется! — выдавила я, поцеловала его в щеку и пошла к турникету.

На полпути остановилась и оглянулась. Олег подбежал ко мне и снова обнял.

— Все-таки не Надежда Хмара-Борщевская! — уговаривая то ли себя, то ли Олега, сказала я.

— Какая Борщевская?

— Жена Анненского. Она была старше его на четырнадцать лет.

— Иннокентий Анненский? — уточнил Олег. — Я плохо разбираюсь в поэзии. Но у Анненского есть потрясающее стихотворение про чувства после чувств.

И Олег продекламировал:

Я люблю замирание эха 

После бешеной тройки в лесу, 

За сверканьем задорного смеха 

Я истомы люблю полосу. 

— Кира! — прервался он. — Извини! Какие-то стихи, когда мы расстаемся! У меня полнейший кавардак в мозгах!

— Если бы ты хотел сделать мне приятное и очень старался, все равно у тебя не получилось бы так ловко и точно! До свидания!

Это было мое любимое стихотворение Анненского. И пока я летела, голосом Олега в моей голове звучали не произнесенные им последние строки:

Я люблю все, чему в этом мире 

Ни созвучья, ни отзвука нет. 

Мне казалось, я всегда понимала, что хотел сказать поэт. Ошибалась! Только сейчас почувствовала! Тому, что я переживала, действительно не было ни созвучья, ни сравнения.

Меня встречали Лика и Лешка. У обоих — темные круги под глазами. Перетрудились.

— Вы прекрасно выглядите, Кира Анатольевна! — сказала Лика.

— А под глазами синяки, — галантно вставил Лешка.

— На себя посмотри! — парировала я.

Сын не догадывался, насколько мы с ним похожи. Одна кровь.

ОТЕЦ РЕБЕНКА 2

Из санатория Олег звонил каждый день. Приехал в Москву, и мы встретились только через две недели.

Люба однажды сказала: «Все русские мужики делятся на два класса: алкоголиков и трудоголиков. Лучше бы Антон пил!»

Олег тоже относился к разновидности трудоголиков. Он закончил Бауманское училище, ныне именуемое университетом, по специальности… точно не помню, что-то вроде инженер ракетостроения. Но в сути его занятий я разбиралась, все-таки окончила химфак. Олег специализировался на химическом фрезеровании. Его широко применяют. Например, в изготовлении уличных табличек для какой-нибудь навороченной фирмы.

На отполированном куске металла спиртовым лаком наносится текст, табличка погружается в кислотный травящий раствор. Там, где лак, травления не происходит, а все остальное уменьшается, как бы растворяется, буквы становятся выпуклыми. Олег, как я поняла, занимался не табличками, а облегчением веса ракет. После химической фрезеровки их корпус должен быть похожим на вафлю. Жесткость сохраняется, а масса значительно уменьшается.

Желая продемонстрировать свои знания, я с умным видом спросила Олега (когда он рассказывал о своей специальности):

— Латунь, очевидно, травят в растворе азотной кислоты. Медь — в хлорном железе. Цинк — в спиртовом растворе соляной кислоты. А из чего делают корпуса ракет?

— Из разных материалов, — ушел от ответа Олег.

Хранил секреты! Перевел разговор на свою вторую работу — эксперта Росвооружения, которая связана с частыми командировками.

Олег не был богат. Как и я, относился к пресловутому, нарождающемуся в муках, среднему классу. Мы зарабатываем неплохо, но все тратим и проедаем. Случись завтра кризис — покатимся под гору, потому что накоплений — пшик.

Итак, трудоголик, вечно в трудах и разъездах.

Из-за травмы ноги и ее лечения дела запущены, света белого не видит. Звучит правдоподобно.

Только не правда! Трудоголик: слесарь, пекарь или инженер-ракетчик — один черт, если влюбляется, точнее, по-настоящему любит, ведет себя как простой смертный и не держит любимую на голодном пайке редких встреч. Умом я это понимала. Я слыву умной женщиной. Неоправданно! Потому что доводы рассудка заглушаю пустыми надеждами.

Олег правильно сказал, что он не по части интрижек на стороне. К сожалению! Он не умел обставить отношений с любимой женщиной. Мы гуляли как пионеры в московских парках, ели мороженое и катались на колесе обозрения. Мы ходили в рестораны и целовались в моем парадном.

Привести к себе Олега я не могла, и подсказать ему: сними, дурак, хотя бы квартиру — язык не поворачивался.

Несколько раз оказывались в квартирах его друзей. Я чувствовала себя помесью проститутки и грабителя. Повсюду были хозяйские вещи. Особенно резали глаз мелочи: невымытая тарелка, забытый сотовый телефон, влажное полотенце в ванной. Я боялась к чему-либо прикоснуться. Мы тщательно заметали признаки нашего свидания — только бы не осталось следов, которые отловит опытный взгляд хозяйки. Когда на маскировку уходят основные силы, с любовью у меня получается плохо. Да и у Олега тоже.

Роман с ним — лучшее, что можно для меня желать. Эдакий цивилизованный адюльтер. Встретились раз в неделю, нацеловались, сняли напряжение — и по своим норам. Все довольны, все счастливы. Ничего подобного! Я чувствовала, что потеряла волю, что меня затягивает в воронку, из которой живой трудно выбраться. И не было сил для сопротивления! Никогда не признавала, считала унизительной политику: хоть день, хоть час, но мой!

Ерунда! Можно получить самородок, и не следует радоваться крупинкам намытого золота! Так было раньше. Это раньше я была хозяйкой медной горы, в которой никто не искал самоцветов!

Олег не ставил вопрос ребром: разводимся со своими половинами, женимся и живем как семья.

Если бы поставил, я бы отказалась. Я его не знала! Олег в Сочи и Олег в Москве — два близнеца, но не один и тот же человек. В Сочи он отдавал себя полностью, а в Москве отщипывал мне крохи. Мне не нужно крох, но и целого не предлагают! Я не хотела за него замуж, но было крайне унизительно, что он не предлагал жениться. Если бы поуговаривал, поумолял, попросил, поклянчил!

Даже не заикался!

Никогда прежде я не знала томлений в ожидании свидания, замираний от каждого телефонного звонка и гипнотизирования взглядом телефонного аппарата: позвони, пожалуйста! Я покупала новые вещи, наряжалась в них и сидела вечерами, готовая по свистку броситься к нему. Потом переодевалась, смывала макияж и ложилась спать.

Педикюрша целыми днями возится с чужими ногтями и мозолями на ногах, не считая свою работу зазорной. Но если усадить на ее место оперную певицу и приказать склониться над чьими-то ступнями, актриса возмутится. Я — та самая оперная певица. И речь не о том, что слишком высоко себя ставлю, а о том, что я не привыкла, не умею жить в привычном для многих женщин состоянии. Возможно, я от природы уродка: у меня нет ног, чтобы бегать за мужиками, нет большого терпеливого сердца, чтобы их покорно ждать, нет крыльев, чтобы летать от счастья, получив ею толику.

Как бы то ни было, привкус униженности портил наши с Олегом отношения. Беззаботной любви не получалось, унижение росло во мне словно раковая опухоль. Метастазы еще не появились, но ждать осталось недолго. Олег мог бы легко удалить опухоль, а он только усугубил.

Его идиотский смех после моего сообщения о беременности стал последней каплей. Каплей размером с айсберг.

Я сидела в кресле на кухне и думала. Как сказала однажды о себе Люба: я ни о чем не думала, думала о своем.

Зазвонил телефон. Трубку не сняла, включился автоответчик. Голос Олега: «Кира Анатольевна! Это Олег Петрович Волков. Если вы дома, убедительно прошу вас снять трубку! Пожалуйста! Я сейчас на пути в аэропорт. Улетаю в командировку. Мне нужно срочно с вами поговорить!»

— Скатертью дорога! — напутствовала я.

Трубку так и не подняла. Зачем? Чтобы он оправдывался, посылал меня избавиться от ребенка?

Естественно, после хамского хохота он чувствует себя неуютно, как человек, потерявший лицо. Хочет вернуть себе лицо и снова быть пай-мальчиком.

Этого удовольствия я ему не доставлю.

Телефон вновь зазвонил через пять минут.

Опять Олег: «Это Волков! Кира Анатольевна, поднимите трубку! Кто-нибудь! — Голос дрожал от злости. — Возьмите трубку! Ответьте!»

— Иди к черту! — произнесла я вслух.

Чего от него хочу? — спросила я себя немного погодя. И ответила: чтобы он развернул машину, в которой едет в аэропорт, примчался ко мне, задушил в объятиях, сказал, что поженимся и дочь назовем Федорой. Я даже на Федору согласна. Федора Олеговна — чудно!

Кто для него важнее я или служебные заботы?

Если его работа мешает нашей любви, ну ее к дьяволу, такую любовь!

Я никому не нужна! Эта простая мысль, объемом со вселенную, открылась мне внезапно и ясно. Нужны мои трудовые руки, моя зарплата, мой юмор, мои цитаты, мое знание прозы и поэзии, вечная логика и уравновешенность. А сама я в чистом виде никому не требуюсь. И ребенок мой никому не нужен! Он для всех дебил, обуза и позор.

Глаза защипало, навернулись слезы. Ужасно обидно быть никому не нужной! И при этом не иметь права даже сигарету выкурить!

Открылась входная дверь, пришли дети. Я рванула в ванную, на ходу поздоровавшись.

Надо хорошенько выплакаться. Слезы смывают с картины мира черные краски. Но плакать уже не хотелось.

Я нужна ребенку — это раз. Ребенок нужен мне — это два. Уже кое-что, не пустота! Я могу посвятить дочери всю оставшуюся жизнь. Она будет меня любить так, как только дочери любят своих матерей. Как я любила маму! Это ли не счастье?

Представила нас, изгоев, окруженных презрением и брезгливостью родных и друзей. Нет, подобного не выдержит и моя твердая воля.

— Маман! — затарабанил в дверь Лешка. — Тебя к телефону!

— Не могу! — крикнула я и включила воду. — Принимаю ванну!

Подскочила к двери и прижалась ухом.

— Она не может подойти, — говорил Лешка. — Что? Нет, извините, и трубку ей передать я не могу. Что? — Он несколько секунд помолчал и закричал в сторону двери в ванную:

— Мама! Человек звонит из аэропорта. Что? Мама, это Волков, у него через две минуты отлетает самолет.

Я включила воду на полную — вот мой ответ.

Шум воды мешал подслушивать.

— Что передать, вы с работы? — спрашивал Лешка. — Перезвоните? Хорошо, до свидания!

Не развернул машину, не приехал — улетел.

Последняя надежда рухнула. Что же ты, Олег, так меня подвел? О ком-то читала: у него внешность льва и сердце кролика. У тебя сердце кролика?

Стоп! Его сердце и прочие органы, а также части тела, вроде милых глаз, меня более не интересуют.

Я запрещаю себе думать о них. У меня есть о ком заботиться. Ишь, стучится в животе. Девочка, твой папа нас бросил. Давай его тоже пошлем к чертовой бабушке? Его бабушка тебе родня, не будем осквернять ее прах. Так, куда мы пошлем твоего отца? Правильно! Но маленькие девочки не должны говорить таких слов! Забудь их! Глубокий вдох, выдох. Все! Послали!

Думаем дальше. Мелькала какая-то мысль, близкая к гениальной. Вот! Уехать! Бежать, скрыться, родить и отсидеться!

Я даже подскочила на месте — так мне понравилась идея разом решить все проблемы. Одним махом все побивахом. Я, мы с ребенком вам не нужны? И не навязываемся! До свидания!

Вопрос, куда податься. Хорошо бы к Любе на Майорку! В роскошных условиях родить, кормить грудью… Мимо цели! Люба от собственных проблем убегает, мои ей подавно не нужны.

Из родственников у меня только двоюродный брат в Кургане. Мы виделись три или четыре раза в жизни, практически чужие люди. Родными были Любина и Антона родня в Херсоне и Брянске. Они, конечно, приютят, но тоже не возрадуются.

Мне требуется место, где меня нельзя обнаружить, то есть я могу находиться там, не вызывая подозрений. Это где такое найти? Надо думать!

Я закрыла воду и вышла из ванной.

— Вы купались? — удивленно спросила Лика, глядя на мой костюм с шелковой блузкой под пиджаком и гладкую прическу.

Плохой из меня подпольщик, даже окунуться и в халат переодеться не догадалась.

— Что-то голова закружилась, — соврала я. — Наверное, опять давление упало.

— Кофе? — участливо предложила Лика.

— Спасибо, ребенок! Попозже. Ты витамины пила? Ноги не промочила? Как себя чувствуешь?



Среди ночи раздался звонок. Я схватила трубку и хриплым спросонья голосом ответила:

— Алло!

— Извините за поздний звонок! Могу я поговорить с Кирой Анатольевной?

Это был Олег.

— Не можете! — ответила я и положила трубку.

Босая, прошлепала в угол комнаты, встала на четвереньки и залезла рукой в угол. Телефонная вилка сидела прочно, но я ее все-таки выдрала.

Два следующих дня Лешка, у которого отрубился Интернет, ругался по сотовому с телефонной станцией. Пока не пришел мастер и не вставил вилку в розетку.

— Какой идиот вилку вытащил? — бушевал Лешка. — Я двое суток с обрезанием, от мира отключен.

— Сама отвалилась? — предложила я версию.

В последнее время на ниве вранья делаю поразительные успехи.

— Сама не могла! — осуждающе смотрел на меня сын. — А Лика со своим животом туда не подлезет.

— Если мама говорит, что не она, — непривычным для нее строгим тоном проговорила Лика, — значит, не она!

Лика не в прямом обращении, а в повествовательной речи стала называть меня мамой.

Она поставила точку, заклеймив Лешку его же выраженьицем:

— Сначала завизируй, потом импровизируй!

Что означало: сначала удостоверься, потом обвиняй!

ПОКЛОННИК

Провожал меня таксист. Когда приехал, я спросила:

— Сколько возьмете за то, чтобы донести мои чемоданы до машины, а потом до поезда?

— Я не грузчик.

— Тогда до свидания. Сколько я должна за вызов?

— Ладно, поехали! Двойная такса, согласны?

Это был грабеж. Вокзальный грузчик взял бы дешевле, но кто потащит чемоданы до машины?

Мне нельзя поднимать тяжелое.

В купе я пришла первой. Таксист поставил мои чемоданы в ящик под сиденьем. Я расплатилась.

Села и постаралась расслабиться. Все! Я в бегах! Да здравствует новая жизнь!

Последние несколько дней мне везло — ребят не было дома. Заболела Ирина Васильевна, Лика отправилась за ней ухаживать. Лешка помаялся три дня и съехал к жене. Это настоящая любовь! Там нет компьютера и Интернета!

Укладывала чемоданы в одиночестве. Обилие вещей, зимних и летних не по сезону, которые я брала с собой, могло вызвать подозрения. Нообошлось.

Сыну я позвонила:

— Срочно уезжаю в Караганду, то есть в Курган. Мой двоюродный брат в тяжелом состоянии.

«Дай Бог ему здоровья!» — мысленно пожелала я.

— На сколько едешь? — спросил Лешка.

— Сейчас сказать трудно. Отпуск за свой счет взяла на месяц.

— Месяц ради брата, которого толком не знаешь? — удивился сын.

— Получится, приеду раньше. Не стану же я там сидеть!

— Ладно. Звони!

— Обязательно! Береги Лику! И пожалуйста, контролируй, чтобы она пила витамины и регулярно ходила к врачу.

— Яволь, маман! Обязано (обязательно)! Обниманс (обнимаю)!

— Целую тебя, мой мальчик!



Телефон — великое изобретение. Не будь у меня номера сотового телефона Антона Хмельнова, как бы я попала на прием к столь высокому чину? Караулила бы его на крыльце? Хватала за фалды пальто, когда в окружении охраны он идет от машины к офису? Заявилась вечером к нему домой?

Мы с Антоном остаемся, считаю я, друзьями.

Но землеройке трудно дружить с орлом в небе, они на разных уровнях бытия. И по большому счету проблемы их друг другу не в Помидор (не очень интересны), как говорит Лешка. Нахваталась словечек от сына.

— Привет, Антон! — сказала я, когда он ответил. — Это Кира. Как дела? Можешь говорить?

Есть время?

— Могу.., три минуты.

— Когда у тебя прием по личным вопросам?

Можно записаться?

— Издеваешься? Но у меня правда совещание!

— Я перезвоню.

— Нет! Приходи в кабинет. В девять.., лучше в пол-одиннадцатого.

— Завтра? Утра?

— Какого утра? Сегодня вечера. Пока!

Тяжка доля российских олигархов! Я в семь вечера выключаю компьютер и отправляюсь домой.

Антон не принадлежит себе до полуночи. Для него работа — это жизнь. Для меня работа — это толь-ко работа.

Отдаю ему должное — велел секретарше накрыть ужин на двоих. Но я была не голодна. Антон жадно ел. Наверное, впервые за день.

— Как Люба? — спросила я.

— Нормально.

По его тону я поняла, что говорить о жене он не хочет. Есть другая тема, вполне безопасная: дети. Мы ее живо обсудили. Мы называли своих чад оболтусами и одновременно хвастались их успехами. У нас хорошие дети, правильные, удачливые и перспективные.

И совсем некстати у меня вырвался вопрос:, — Антон? У тебя есть любовница?

Он подавился куском осетрины, закашлялся, выпил вина.

— Тебя Люба подослала?

— Я сама себя подослала.

— И что у нее на повестке дня головы?

Это Люба так говорила: на повестке дня головы. Она ловко сращивала идиомы. В данном случае: «на повестке дня» и «в голове». Когда выходила замуж, в день бракосочетания, мы замешкались с ее нарядом, не могли пристроить фату, которая сидела на прическе как белый флаг сдающейся армии…

— Помнишь? — улыбнулась я своим воспоминаниям. — Как в день вашей свадьбы ты нервничал, торопил нас. А Люба кричала в ответ о себе в третьем лице: «Невеста готова, как штык из носа!»

— Помню! — буркнул Антон. — Я все помню.

И принялся сосредоточенно жевать, не поднимая глаз от тарелки.

Пауза затянулась. Дернула меня нелегкая испортить ему настроение! Ведь от Антона зависит мое и ребенка финансовое благосостояние.

— Проси! — велел он.

— Что?

— То, зачем пришла.

— Откуда ты знаешь, что я пришла просить?

— А зачем еще ко мне приходят старые друзья? — усмехнулся Антон. — Не решать же, в самом деле, мои семейные проблемы.

— Если я могу помочь в твоих, в ваших, — поправилась я, — проблемах, то я готова.

— Не можешь! — отрезал он.

— А ты мне услугу оказать? — с вызовом спросила я.

— Какую?

— Которая, естественно, незаконна! Которая, естественно, использует твое служебное положение!

— Не заводись, Кира! Что тебе нужно?

— Отпуск за свой счет. Очень длинный, месяца на два. (Далее последует законный декретный отпуск.) Если при этом сохранится зарплата, я не обижусь.

— За свой счет с оплатой? — уточнил Антон.

— Да! Еще вариант с командировкой возможен.

Как бы отправь меня в командировку, можно без командировочных.

— Куда ты собралась и что, собственно, произошло?

— Это не важно.

— Ага! Хочешь, чтобы я пошел, вернее, дал распоряжение другим людям пойти на должностное нарушение и при этом ничего не знал?

— Да! Именно так!

— Интересно девки пляшут! — развел руками Антон.

Больше всего мне хотелось встать, развернуться и уйти. Роль просителя — одна из самых трудных для меня. Но я не могу себе позволить ублажать самолюбие. У беременных не должно быть самолюбия, только себялюбие — любовь к ребенку в себе.

— Что молчишь? Говори! Не выдам я твои тайны, — с усталой насмешливостью привыкшего к просителям небожителя говорил Антон.

— Только в обмен! — с большим трудом я взяла веселый тон. — Ты мне колешься насчет любовниц, я тебе рассказываю свою рождественскую сказку.

— Кира! — гаркнул он.

— Антон! — Я ничуть не тише воскликнула. — Я тебя раньше просила? Я тебя замучила одолжениями? Конечно, вы сами, без просьб, много для нас сделали! Низкий вам поклон! Но разве ты меня не знаешь? Разве я бы пришла, не будь ножа у горла?

— Не плачь, пожалуйста! — испугался Антон.

Я не заметила, как потекли слезы. Вытерла их салфеткой, шмыгнула носом, усмехнулась:

— Вот и поговорили. Ладно, забудь! Не было разговора!

— То есть как это «не было»?

Антон смотрел на меня с таким удивлением, словно я всю жизнь ходила в маске, а сейчас сняла.

— Никогда не видел, чтобы ты плакала! — оторопело проговорил он. — Мама у тебя умерла, ты часами сидела замороженная, в одну точку смотрела. Станешь перед тобой, а ты не видишь. Люба твердила, плохо, что она не плачет. Когда баба плачет, баба все переживет.

— Значит, я сейчас в порядке, все переживу.

Пока! — Я поднялась и пошла к двери.

— Стой! — Антон забежал вперед, загородил мне путь, смешно растопырив руки.

— Извини за нелепую сцену! — буркнула я.

— Сядь на место! — велел Антон.

Больше вопросов он не задавал. Мы обсудили детали. Я отправляюсь в командировку в Уренгой, но на самом деле туда не являюсь. Зарплата и командировочные идут на мой счет, в любом городе, где есть отделение «Роснефтьбанка», я могу снять деньги.

— Дать тебе наличных? — спросил Антон на прощание.

— Нет, спасибо! У меня есть, накопила. Две тысячи долларов.

— Богачка! — невесело усмехнулся он.



Ехала я в город Алапаевск Свердловской области. А столица области ныне называется Екатеринбург Есть город Санкт-Петербург, а его область — Ленинградская. Наша география не поспевает за нашей жаждой перемен, которые почему-то относятся к прошлому.

В Алапаевске живет и работает учителем физики в средней школе Игорь Севастьянов. Без малого тридцать лет назад я испортила Игорю жизнь.

Он влюбился в меня глубоко и прочно. Мы встречались два месяца, один раз целовались. Его била крупная дрожь, а я себя уговаривала: надо же когда-то начинать целоваться, терпи! А потом Игорь привел меня в компанию своих друзей по университету, там был Сергей Смирнов. К концу вечера я уже твердо знала, что мне наконец повезло и я встретила свою мечту.

Получивший отставку Игорь не хотел сдаваться. Он караулил меня у подъезда, звонил, натурально плакал. Словом, я чуть не возненавидела его, постылого. Игорь устраивал разбирательства с Сергеем — нечто среднее между мордобоем и дуэлью.

Первый раз Сергей дал себя побить, во второй раз отметелил Игоря.

Игорь решил покончить жизнь самоубийством.

Он полоснул бритвой по венам, лег на кровать, сложил по-покойницки руки и.., заснул. Трагедия и фарс! Человек не знал, что так просто с жизнью не расстаются, а кровь имеет способность сворачиваться. Пришли ребята, которые жили с Игорем в одной комнате в общежитии. Увидели жуткую картину: все в красных пятнах, Игорь в отключке…

Я пришла навестить его в больницу, но так и не зашла в палату. О чем мы могли говорить? Все, что можно было сказать, я ему сказала. Игорь вызывал у меня исключительно негативные эмоции. Словно я была кислородным баллоном, а он, чахоточный, умолял меня о нескольких вздохах. Но мне самой кислород нужен! Кроме того, я уже знала, что Игорь способен из какой-то ерунды, вроде моей улыбки, или доброго слова, или шутки, просто хорошего настроения в день свидания, нафантазировать бог знает что, вплоть до нашей золотой свадьбы и кучи внуков.

Передала фрукты через нянечку, написала записку: «Я желаю тебе счастья! ПОЖАЛУЙСТА!

Ищи свое счастье вдалеке от меня! Кира».

Игорь перестал надоедать, но не разлюбил.

Каждый раз, когда мы сталкивались или оказывались в одной компании, он смотрел на меня не отрываясь. Взглядом голодной больной собаки.

Он распределился в город, где жила его мама, в Алапаевск, учителем физики в затрапезную школу.

Хотя до встречи со мной были планы остаться в аспирантуре, была отличная работа в студенческом научном обществе.

Позвонил мне и сообщил новость:

— Уезжаю на Урал. Буду недорослям законы Ньютона вдалбливать.

Чувствовать себя виновницей краха чужой жизни было крайне неприятно. И все это смахивало на шантаж. Я должна была чем-то пожертвовать, чтобы он не наломал дров. Чем, интересно, пожертвовать?

— «Мы в ответе за тех, кого приручили» должно распространяться на домашних животных, кошечек и собачек, — сурово сказала я. — А человек имеет голову на плечах, волю и разум. Чего ты от меня хочешь?

— Я звоню, чтобы попрощаться.

— До свидания!

— Можно я тебе напишу?

— Не стоит. Но если уж очень…

— Очень! — заверил Игорь.

— Тогда пиши. До востребования, почтамт на Кирова. Счастливо! — и первой положила трубку.

Прошло около полугода, когда вновь раздался звонок. Игорь из своей тмутаракани:

— Ты не заходила на почтамт?

— Зачем?

— Там мои письма.

— А! — вспомнила я неосторожные обещания. — Обязательно зайду.

Про переписку напрочь забыла. Он молчал, но по дыханию чувствовалось, что волнуется безмерно.

— Как поживаешь? — спросила я.

— Хорошо, — выдавил Игорь.

Наверное, он долго готовился к этому звонку, и разговор наш много для него значил. Но мне не улыбалось вновь пребывать в положении человека, отказывающего в милости тяжелобольному. И я куда-то спешила, была наполовину одета.

— Пока? — первой попрощалась я, но вопросительным тоном.

— Ты правда получишь мои письма?

— Конечно! Всего доброго, Игорь!

На почтамт я заглянула еще через несколько месяцев.

— Наконец-то! — воскликнула девушка в окне и выдала мне большую стопку писем. — Мы храним только месяц! А он все пишет и пишет, отправляем обратно, а он снова пишет! Теперь-то вы будете забирать?

— Буду, — обреченно пообещала я.

И вот двадцать с лишним лет я периодически прихожу на почту и получаю письма Игоря. Тут же на открытке пишу ему пару строк, мол, жива-здорова, чего и тебе желаю.

На антресолях лежат коробки из-под обуви с письмами Игоря, многие конверты я даже не вскрыла. Коробка так называемой текущей корреспонденции хранится в большом отделении платяного шкафа под платьями на плечиках. Коробка заполняется — отправляю ее на антресоли. Рука не поднимается выбросить это эпистолярное наследие, но и читать его заставить себя не могу. Любовные письма от нелюбимого — самые скучные из возможных текстов. Кроме того, Игорь не беллетрист и не поэт, его речь косноязычна, хотя и отшлифовалась на штампы за многие годы.

По утверждениям Игоря, наша переписка — тот самый кислород, без которого ему вообще не жить. Мои жертвы в ответ на великую любовь не столь уж обременительны. Во-первых, я иногда отвечаю. Во-вторых, никому не рассказывала об этой переписке, то есть не сделала из Игоря посмешище.

Когда вырабатывала план побега, я не сразу вспомнила об Игоре. Мне требовалось скрыться так, чтобы ни одна разыскная собака не обнаружила. Просто ткнуть пальцем в карту и поехать неизвестно куда — очень соблазнительно. Но не в моем положении, которое дальше будет становиться все уязвимее. Мне необходимо участие, крыша над головой, медицинское наблюдение, относительно нормальные условия после родов хотя бы на несколько месяцев. Лучше на год, пока ребенок не станет ходить, или на два, когда он будет говорить, или на всю оставшуюся жизнь…

Мысленно перебрала знакомых и родственников — не очень много кандидатур, и никто не годился. Об Игоре я не помнила, как не помнят об охраннике, которому ежедневно показываешь пропуск у входа на работу. Уже склонялась к мысли поехать куда-нибудь на юга, снять квартиру и затаиться. Но ни одного знакомого лица даже при моей необщительности — это страшно. Случись что-нибудь со мной, как поступят с ребенком? Отдадут в детдом? Стоило огород городить, чтобы моя дочь пополнила ряды несчастных сирот… Ее, конечно, могут удочерить и отправить куда-нибудь в Австралию. Рожать ребенка, чтобы осчастливить австралийских фермеров? Неизвестно, как они воспитают мою малышку. Вдруг они мормоны? И будет девочка третьей женой религиозного фанатика…

Я предавалась этим размышлениям, проезжая в троллейбусе по Чистопрудному бульвару, увидела здание почтамта. Надо бы выйти, забрать письма Игоря, давно ему не отвечала… Игорь! Чем не выход? Отличный выход! Я стала протискиваться к двери.

Игорь хорош тем, что я даже не обузой на шею ему повисну, окажусь своего рода благодетельницей. Ты столько лет меня ждал? Вот, дождался, принимай! А если захочет все по-настоящему, с постелью и поцелуями? Тянуть время! Тебе, Игорек, терпения не занимать! Я сейчас не могу, доктор не велит. Но целоваться придется! Ничего, не сахарная, ради ребенка потерплю. И есть хорошая уловка: дай мне к тебе привыкнуть, не торопи, потерпи!

Найдя гениальное решение, я испытала подъем духа, которого давно была лишена. Тупиковая ситуация вдруг оборачивалась прекрасной перспективой.

В долгий ящик я решила дело не откладывать.

Прямо с почтамта заказала справочную телефонную службу Алапаевска, и мне по фамилии и адресу дали номер домашнего телефона Игоря. Я тут же его набрала.

— Привет! — радостно поздоровалась. — Это Кира.

— Кто? — спросили на том конце.

— Игорь?

— Да-а… — Он растерянно протянул.

— Игорь, я могу подумать, что ты не рад меня слышать! — капризно захихикала.

— Очень! — Он задохнулся от восторга. — Очень рад! Но ты никогда… Ты уже три месяца не пишешь… Кира! Это правда ты?

— Конечно! Как же тебе доказать? — Я жеманничала, как записная кокетка. — Помнишь, мы ходили на каток в парк Горького? И ты учил меня прыжку в полоборота? А я все время падала. Мы замерзли, а ты еще купил мороженое!

(В тот вечер я отбила копчик, и у меня здорово болела попа, выражаясь языком моего сына, до рождения которого оставалось три года, болел банкомат. Я была зла на собственную неуклюжесть и срывала недовольство на Игоре и фруктовом мороженом. Но сейчас те события неожиданно покрылись романтическим флером).

— Кира! — Он боялся поверить. — Это ты!

— В полный рост и с преинтереснейшим известием. Хочешь знать каким?

— Да!

— Я к тебе приеду!

Послышались странные звуки: грохот, шелест, возня. Не в обморок же он упал?

— Игорь! — позвала я. — Игорь, что с тобой?

— Кира! Я.., ты.., мы….

— Мы скоро увидимся.

— Повтори, пожалуйста! Ты хочешь ко мне приехать?

— Совершенно верно. Кажется, ты не рад?

— Что ты! — закричал Игорь. — Страшно рад!

Счастлив! Не могу поверить!

— То-то же! — Я перевела дух. — Когда буду выезжать, дам тебе телеграмму, чтобы встретил поезд.

— Кира? Ты не могла бы еще раз сказать? Ты в самом деле намерена ко мне приехать?

— Сколько раз тебе повторять?

— Кира! Не могу дышать!

— Крепись! Я везу большие запасы кислорода.

До свидания, Игорь! До настоящего свидания!

Положила трубку, не услышав ответного прощания, а только булькающие звуки. Заплакал от умиления, что ли? Хорошо бы его не разбил инфаркт до моего приезда!

Все последующие приготовления к побегу не составили труда. Главной заботой был разговор с Антоном, которого требовалось подбить на должностное преступление. Больших угрызений совести я не испытывала, потому что читала в романах Латыниной про нравы российского бизнеса. Беременную женщину продержать несколько месяцев на зарплате — это копейки по сравнению с забавами олигархов, которые прикарманивают промышленные комплексы.

Но мне пришлось лихо, когда в середине разговора Антон потребовал открытости. Я пустила слезу и не заметила этого. Я ломала себя, как хирург скальпелем резала по живому. Просила! Я никогда в жизни ни о чем никого не просила! Это все равно что быть чуть-чуть повешенной. Тебе на шею надели петлю, выбили из-под ног табуретку. И ты висишь, горло передавило, глаза выкатываются, язык полез наружу… Хорошо, что Антон вовремя подхватил меня и снял петлю!

Я считала, что уже ничего нового не могу узнать в жизни, испытать новых чувств или ощущений, что не развиваюсь эмоционально или физически.

И сие есть физиологическая норма для женщины-бабушки. Но ребенок, которого я ношу, пробил коридоры в моем сознании, абсолютно неожиданные. Я могу врать, просить, навязываться, унижаться, клянчить деньги, строить козни и интриги. Если бы мне потребовалось для собственного здоровья, которое есть благополучие ребенка, забрать у нищего корочку хлеба, я бы забрала!

Все дело в счастье, которое со мной случилось.

От этого счастья я на пятом месяце.

ПОПУТЧИЦЫ

Давно не ездила в поездах, они изменились в лучшую сторону. Чисто, кожзаменитель на сиденьях не порезан, на полу ковер, на окнах занавесочки. Только пахнет по-прежнему — туалетом и железной дорогой.

В купе вошла женщина монументальных форм, как если бы Людмила Зыкина наплевала на диеты.

Следом протиснулась вторая, ростом поменьше, но в талии значительно шире. Свободного пространства не осталось, а из-за их спин зазвучал женский голос:

— Проходите! Я коридор закупорила!

Третья попутчица по массе была под стать первым двум — снежная баба в пальто. Такое впечатление, что в кассе специально выдавали билеты по живому весу. Раньше были вагоны для некурящих, теперь — купе для тучников?

Я забилась в угол к окну. Женщины пыхтели, сопели, рассовывая свои вещи, почему-то торопились, мешали друг другу и переговаривались возбужденно:

— Вы посидите!

— Нет, это вы посидите!

— Подождите!

— Сами подождите!

Люди всегда нервничают при отправлении поезда и при высадке из него, даже если они уже зашли в вагон или прибыли на конечную станцию.

«Повезло, что женщины в попутчиках, — подумала я. — Экие толстушки! Ночью определенно будут храпеть».

Но до ночи еще было далеко, а дышать уже становилось нечем. Казалось, их тела вытеснили объем воздуха и его стало не хватать. Дальше — хуже. Когда они сняли верхнюю одежду, купе превратилось в газовую камеру. Резко запахло потом и духами — самое тошнотворное сочетание.

Едва удержавшись, чтобы не зажать нос рукой, пробормотав: «Устраивайтесь, я выйду», протиснулась в коридор. Надеялась, что дверь останется открытой. Но ее громко захлопнули за моей спиной.

Если не включат кондиционеры, я погибла. Меня-то в нормальном состоянии мутит от сильных запахов, не важно чего — бензина, парфюмерии или навоза, а уж нынче просто наизнанку выворачивает.

Прошла в начало вагона, заглянула в купе проводников:

— Скажите, пожалуйста, вы будете включать кондиционер?

Я спросила вежливо, но проводница возмутилась тоном заправской скандалистки:

— Не успели тронуться, уже претензии! Вам жарко, а кому-то, может быть, холодно!

— Может и не быть.

— Чего? — не поняла она.

— Холода. Вы включите кондиционер?

— Разбежалась! Мне еще билеты собрать и за постель.

— Но ведь это просто на кнопку нажать!

— Тут не детский сад, младшая группа! Не учите! Не мешайте работать, освободите проход!

Она почти кричала. В ответ на невинную просьбу! Наверное, у девушки плохое настроение. Наверное, ее парень бросил. Он в постели инвалид, а по другим бабам бегать чемпион. Она переживает понятное чувство обиды и срывает злость на всех, кто попадается под руку. На самом деле ей хочется ласки и понимания, нежности и участия.

Я стояла у окна, смотрела на пробегающие московские дачные платформы и придумывала оправдания хамству проводницы. Не подозревая того, проводница из моей недоброжелательницы превратилась едва ли не в оскорбленного ангела.

Наконец заработала вентиляция, я вошла в купе. Втянула носом воздух — аромат не исчез, но значительно разбавился. На моем месте у окна сидела одна из толстушек.

— Твои вещи, — сказала она мне, — наверх переложила. — Большим пальцем, как при жесте «здорово!», она показала на верхнюю полку.

— То есть как? — поразилась я.

— Ну не полезу же я со своим брюхом наверх? — Она хохотнула и обвела взглядом попутчиц.

Они ответили ей понимающими улыбками. Солидарность тучниц!

— Извините, но у меня билет на нижнюю полку, и уступить ее я не могу!

— Во, блин! Никакого ума или там жалости! Сама подумай! Да я ни в жизнь туда не заберусь. И Клава, — она показала рукой на женщину, сидящую напротив, — тоже не залезет!

— Мы уже познакомились, — сказала Клава и представила двух других женщин:

— Ира (моя противница) и Галя. А вас как зовут?

— Кира. И все-таки! Мне неприятно проявлять настойчивость, но…

— И не проявляй! — перебила Ира. — Мне в пять утра выходить. А тебе дальше? Вот то-то же! — заключила она, как будто станция назначения имела какое-то отношение к распределению мест.

— Девочки, а не покушать ли нам? — миролюбиво предложила Клава.

— Простите, — каждое предложение я начинала с извинений, — давайте урегулируем конфликт!

Еще раз повторяю: я не могу уступить нижнюю полку! В силу физиологических обстоятельств.

— Но вы же физически худее Иры! — укоризненно сказала Галя.

— Я как начала полнеть, — сообщила Ира и показала на мою округлившуюся талию, — точно такой была. А потом понесло!

— И меня, — поддакнула Клава.

— После родов, — продолжила тему Галя.

Возраст толстушек я затрудняюсь определить.

Женщины столь выдающейся комплекции могут пребывать в промежутке от тридцати пяти до пятидесяти пяти. Морщины жиром заплыли. Они определенно радовались, что судьба свела их вместе.

Решила зайти с другой стороны, призвать к женскому милосердию:

— Дело в том, что я в положении!

Фраза, которая далась мне с большим трудом, никакого сочувствия не вызвала.

— А мы тут все беременные! — засмеялась своей тупой шутке Ира.

— На сносях! — веселилась и колыхала валиками тела Клава.

— Перехаживаем! На двадцатом месяце! — подхватила Галя и булькающе захихикала.

— Самоирония — прекрасное качество, — отозвалась я.

Они мгновенно перестали смеяться и осуждающе уставились на меня.

— Ты вроде не молоденькая, почти под сорок? — спросила Галя.

— Раньше не получалось залететь? — предположила Клава.

— Мы тебя на верхнюю полку подсадим, — пообещала моя противница Ира. — И не бреши про беременность! Видали мы всяких, как бы тяжелых.

Ладно, как тебя? Кира? Садись, сейчас оттянемся!

Я развернулась, вышла в коридор, направилась к проводнице искать законной справедливости.

Мне было ужасно обидно. Конечно, я бойцовски настроена защищать свое тело и ребенка! Но любой выпад попадал прямо в сердце. Хотелось плакать. Предыдущие экзамены были интеллектуальной разминкой, проверка на биологическую совместимость с народом оказалась намного сложнее. Я сама себе напоминала плод авокадо: кожура на вид прочная, а по сути тонкая, зеленая мякоть окружает твердую большую косточку внутри.

Косточка — это ребенок, его травмировать трудно, да и не позволю, а мякоть все, кто горазд, могут пинать.

Проводница не знала, что в моем воображении она превратилась в ангела. Она, проводница, в компании еще с двумя девушками ужинала.

— Простите, пожалуйста! Приятного аппетита!

Извините, что отвлекаю вас! — Разговаривая с незамысловатыми людьми, я почему-то начинаю выражаться как на дипломатическом приеме. — К сожалению, вынуждена вас побеспокоить. У меня билет на нижнее место, но его заняла другая женщина и не хочет уступать!

Последнее предложение я проговорила плачущим тоном. Правильно проводница вспоминала детский сад!

— Места согласно купленным билетам! — отрезала проводница.

— И я о том же! Но она не отдает мое место!

— Согласно билетам! — повторила девушка. — Видела я эту тетку! Что же я с ней, драться буду?

— А мне как быть? — беспомощно пробормотала я и второй раз за десять минут призналась:

— Я беременная, часто в туалет хожу, и вообще мне сложно наверх забираться. А если упаду?

Несколько секунд проводницы смотрели на меня, если точнее, на мой живот. Не поверили.

— Чего только не придумают ради нижней полки! — насмешливо скривилась проводница нашего вагона.

— Прям такие все инвалиды! — поддержала другая.

— Через пять минут родят! — ухмыльнулась третья.

Невероятным усилием воли я подавила в себе два желания: лебезить перед ними и расплакаться.

Вернулась к окну напротив своего купе и занялась любимым делом — аутотренингом, который точнее было бы назвать аутоуспокрением.

Все хорошо! Трагедий нет. Дышим ровно и свободно. Плакать не надо. Меня никто не любит и не жалеет. Потому что их тоже никто не любит и не жалеет! Никто никого! Все хотят получить много, а отдать мизер. Стоп! Опять мрачная картина мира. Посмотри, какой пейзаж за окном. Вовсе не унылый! Осенний. Очей очарованье! Для слепого очарованье! Снова не в ту сторону. Только позитив!

Что у нас в позитиве? Беременность. Она же в негативе. По эмоциям — предменструальный синдром длиной в девять месяцев. Тебе повезло, ты четыре месяца не подозревала. Девять минус четыре — пять. Всего-то пять! Осталось три. Оглянуться не успеешь! И на верхней полке ночь переспишь, не упадешь. Держись за поручень или привяжи себя на случай резких торможений.

— Кира! — Дверь купе ушла в сторону. — Что же вы не идете? Мы все накрыли!

Я обернулась и смело шагнула вперед.

Маленький столик был завален дорожной снедью: копченая курица, разорванная на куски, соленые огурцы и помидоры, вареная картошка с катышками масла, порезанная жирная буженина, вареная колбаса, пустивший слезу сыр, зеленый лук перьями, квашеная капуста, корейская морковь… Просто пиршество. Нашлось место и для бутылки водки, пластиковые тарелки держали на коленях, стаканы — на весу.

Как я поняла из дальнейших разговоров, все женщины не москвички. Приезжали в столицу по делам, личным и служебным. Но, отправляясь в обратный путь, они хорошенько затоварились продуктами — в лучших традициях советских железнодорожных путешествий.

Водка была Ирина, я свои тонюсенькие интеллигентские бутерброды не рискнула предложить.

Спиртного, естественно, не пила, вообще от жидкости отказалась, чтобы ночью не бегать. А мои попутчицы лихо уговорили на троих бутылку водки и захмелели-то не сильно, в самый кайф.

Пошли разговоры, дошло дело и до песен. У Гали оказался прекрасный голос, открытый и сильный, Клава славно подпевала, Ире лучше бы рта не открывать.

В купе заглянула проводница. Похоже, она тоже приняла на грудь, покраснела и подобрела.

— Помирились? Поете? Я так и думала. Спокойной ночи!

На верхнюю полку меня действительно подсаживали, все трое, мешая друг другу. Я стояла одной ногой на нижней полке и пыталась вторую забросить на верхнюю, не получалось. Ира неожиданно присела, уперлась макушкой в мои ягодицы и резко распрямилась. Я влетела на полку.

Самое главное, что девочки обещали мне не закрывать дверь на ночь. В купе стоял плотный дух: алкоголя, чистого и переработанного их дыхательной системой, солено-копченых продуктов, ароматов нечистых тел и прокисшей парфюмерии.

К факту моей беременности попутчицы по-прежнему относились игриво-недоверчиво.

— Может стошнить прямо на вас! — припугнула я.

— У меня воровать нечего, — заявила Ира. — Хоть бы саму кто-то украл.

— Душно! — согласилась Клава.

— Пусть будет открыто, — подвела итог Галя.

Как же они храпели! Громче всех Ира, у которой не было певческого голоса, весь в храп ушел.

Этому звуку позавидовал бы шагающий экскаватор или космическая ракета на запуске. Галя и Клава исполняли партию второго голоса, в Ириных паузах рокочуще хрюкали. Поезд стучал колесами, в сравнении с этим богатырским храпом, тихо и робко.

Я вертелась, не могла удобно устроиться. Мешал шарф, которым себя привязала на случай торможения к металлической перекладине. В уши я забила вату, но она не гасила и четверти силы звука храпа.

Состояние, в котором я пребывала, нельзя назвать бодрствованием, но и на сон оно не походило. На трезвые мысли, реальные воспоминания наслаивались фантазии.

Толстушки попутчицы обсуждают больную тему лишнего веса и как похудеть. В три голоса убеждают друг друга, что едят-то они крохи, чуть-чуть, кот наплакал. Так и хотелось им возразить:

«Не кот, это слон наплакал. Вы только что умяли каждая по две биологические нормы. Вы ведь учились в школе, физику проходили, закон сохранения энергии. Ничто не берется ниоткуда и никуда не пропадает. Жир растет не из воздуха, его питают углеводы и белки, полученные с пищей. Вы обманываете себя, и в этом главная проблема. То, что съедаете за день, надо растянуть на неделю. У меня была знакомая, она лечилась в институте питания от ожирения. Первым делом их там учили на специальных муляжах, что такое много пищи и что такое мало. Представьте! Специально сделали модели тарелок, в которых суп или пюре с сосисками. Занятия как в детском саду с игрушками — отложите свой обед! Нет, вы взяли не правильную тарелку, порция слишком велика…»

Потом мои попутчицы сменились на коллег по работе. Большая Оля и Маленькая Оля выражают мне соболезнование по случаю длительной командировки. Ехать зимой в Уренгой! Врагу не пожелаешь! Что, если попросить Хмельнова, чтобы порадел, отменил командировку? «Нет, — отказываюсь я и начинаю выдавать свои секреты. — Это Антон устроил командировку по моей просьбе. А вообще, девочки, я беременная. Еду рожать, но не в Уренгой, конечно.

Вы, пожалуйста, подготовьте здесь общественное мнение. Хорошо?»

Шарф, протянутый под грудью, немилосердно кололся. Не открывая глаз, я сняла его и привязала к поручню ногу. Тут же высветилась картина' падаю вниз головой и остаюсь висеть привязанная за ногу. Следует комментарий: летучие мыши спят головой вниз. Если мышь уснула головой вверх, значит, она больная. Ты реши для себя, летучая ты мышь или обыкновенная…

Отвязываю ногу, привязываю руку — все зажмурившись. В одном детективе читала, как в милицию после облавы доставили столько преступников, что они не помещались в камеры. Тогда их приковали наручниками к батареям. Картина впечатляющая: идет человек по лестнице, по коридорам и всюду видит сидящих на полу бритоголовых, прикованных к радиаторам… Я тоже прикована и тоже преступница. Бросила детей, всем наврала..

Но под утро я все-таки уснула крепко, без фантазий и сновидений. Открыла глаза, когда солнце ярко светило в окно. Поезд стоял на какой-то станции. Посмотрела на часы — девять утра, свесила голову вниз — никого. Мои попутчицы сошли, и след их простыл.

С верхней полки я слезала долго и осторожно, в качестве промежуточной площадки использовала столик. Поезд дернулся неожиданно, я свалилась на пол, но удачно — на спину, а не на живот.

Сходила в туалет, умылась. Встретила заспанную проводницу. На ее припухшем лице виднелись следы вчерашнего ужина с вином, но вчерашнего недоброжелательства не было. Она вполне миролюбиво поинтересовалась, буду ли я пить чай. Получив согласие, пошла к титану.

В боковом кармане чемодана лежала книжка, которую я хотела почитать. Подняла сиденье.., багажный ящик пуст. Вначале я даже не поняла, что случилось. Только думала: куда делись мои чемоданы?

Потом заглянула в ящик под противоположной полкой, в багажный отсек над дверью. Везде пусто.

— Что случилось? — спросила проводница, увидев мое лицо.

Она вошла в купе со стаканом чаю. Мне казалось, что я каменею и трясусь одновременно.

— Пропали мои чемоданы.

— Украли? — ахнула проводница.

— Вероятно.

— Сволочи! — выругалась она. — Вы не расстраивайтесь! Вы правда в положении? Вам нельзя нервничать! Извините за вчерашнее! Все нервы измотают, как собака на людей бросаешься. Валерьянки вам накапать?

— Не надо, спасибо.

— Да вы садитесь, вот так, тихонько! Ой, какая вы бледная! Может, по громкой связи объявить, если в поезде есть врач, чтобы пришел?

— Не надо, спасибо.

— Вот заладила! Спасибо да спасибо! С такими культурными всегда и случается! Ценные вещи-то были в чемоданах?

— Да, спасибо, — опять некстати поблагодарила я. — Главное, там были деньги. В одном чемодане тысяча долларов и в другом тысяча, все мои сбережения.

Потом я бросила взгляд на стенку купе. Чего-то на ней не хватало! О, ужас! На крючках для одежды пусто! Шуба! Еще вчера там на плечиках висела моя шуба!

Проводница проследила за моим взглядом и все поняла:

— И пальто сперли?

Я кивнула.

— Дорогое?

Я снова кивнула. На шубу из серого каракуля с воротником и манжетами из голубой норки я три года откладывала деньги, год проносила. Под шубой на плечиках висела моя одежда — брюки, шерстяной свитер и длинный кардиган. Они тоже пропали. В поезде я переоделась в спортивный костюм. Теперь это была единственная моя одежда.

— Ждите! — велела проводница. — Сейчас бригадира позову.

Через некоторое время она вернулась с бригадиром, невысоким мужчиной в черной форме.

— Кто же в чемоданы деньги кладет? — попенял он мне, уже извещенный о размерах потерь.

— А куда их класть? По логике вещей сложнее украсть чемодан, чем сумочку.

— По логике в лифчик, — он похлопал себя по груди, — прячут! Эх вы! Сообщу по линии, на узловой милиционер сядет, протокол составит. Только разве их поймаешь? Приметы помните?

— Я не знаю, кто из троих оказался.., нечистым на руку. И все женщины очень полные Да и вряд ли это кто-то из них. На ночь купе мы не закрывали. Возможно, Ира, которая на этом месте спала, вышла, а через некоторое время забрался вор.

— Помню ее! — воскликнула проводница. — Толстуха, в пять утра на Раздольной выходила. И было у нее много багажа! Опишите свои чемоданы!

— Один черный, на колесиках. Другой темно-зеленый, со множеством застежек-«молний» по бокам.

— Точно она! — обрадовалась проводница. — И еще у нее были сумки такие здоровые клетчатые, с которыми челноки ездят. Я еще подумала, что носильщиков нет, никто не встречает, как она все допрет? Одета была.., была… — вспоминала проводница, — в каракулевую шубу, кажется. В вашу?

— Мою.

— Сейчас почти десять, — посмотрел на часы бригадир. — С Раздольной ее и след простыл, ищи ветра в поле!

То же самое позже мне сказал и милиционер, составивший протокол. Гарантии, что воровку задержат, не было. Ее могут поймать случайно, а специально охотиться никто не станет.

За окном проплывал красивый зимний пейзаж.

Осеннего уныния как не бывало. Мороз, солнце и сугробы. Я имела документы, мыльницу, зубную щетку с пастой, маленькое полотенце, лосьон для лица, губную помаду, записную книжку, прочитанную книгу и три тысячи рублей в кошельке.

Развившаяся в последнее время слезливость почти не досаждала. То есть плакать хотелось на два балла по десятибалльной шкале. Проводница опекала меня как мать родную. Никого не подселила. Принесла из ресторана обед и от денег отказалась. Меня кормили за счет поезда. Теперь даже у поездов есть счета? Вряд ли. Просто девушка искупала грехи. Сгони она воровку с моего места, возможно, ничего бы не случилось.

Я долго, несколько часов, просидела, бездумно глядя в окно. Думать было не о чем, планировать ничего не могла. Если не хочу дать задний ход, а я решительно не хочу, то нужно просто ждать, отдаться на милость Игоря. Чтобы не сойти с ума из-за всех обрушившихся несчастий, я мысленно разговаривала с неродившейся дочкой. Она умела слушать и задавала толковые вопросы.

Поезд подходил к Алапаевску. Я вышла в коридор налегке — в спортивном костюме и с небольшой сумочкой.

— Там же мороз! — покачала головой проводница. — Вы сразу дуба дадите!

Она ушла в свое купе и вернулась с черным драповым пальто:

— Вот, возьмите!

— Мне, право, неудобно… Как же я верну его?

— Не надо возвращать. Это шинель моей сменщицы, старая. Она ее не носит. Только иногда на грязные работы на улице. Надевайте! Хоть до дому доедете!

Форменная железнодорожная шинель с металлическими пуговицами была мне велика на три размера и застегивалась почему-то на мужскую сторону. Я не видела себя со стороны, но чувствовала, что выгляжу безобразно.



Выйдя из поезда, я мгновенно замерзла. Холодный ветер задувал под шинель и гулял вокруг тела.

Поднятый воротник не спасал голову, в которой, казалось, каждый волосок стекленел от мороза.

Ноздри пощипывает — верный признак двадцати градусов ниже нуля.

Игоря я не узнала, как, впрочем, и он меня. Мы друг друга вычислили только по тому, что единственные остались на платформе.

— Кира! — позвал меня мужчина в дубленке и рыжей ондатровой шапке, остро модной четверть века назад.

— Игорь! Ты?

Приближаясь ко мне, он галантно снял шапку.

«Как перед покойницей головной убор снимает, — подумала я. — Тьфу ты, какая глупость в голову лезет! Как в храм входя, лысину оголяет».

Лысина у Игоря была пребольшая. Он не знал, как со мной здороваться: за руку, целовать? Мне было так холодно, что не до раздумий. Я двинулась навстречу, обняла и поцеловала в щеку.

— Здравствуй! Надень шапку («Лысину простудишь», — добавила мысленно фразу из детского фильма). Какой зверский холод!

— Кира! Я не купил тебе цветы, они все равно погибнут на морозе.

Если бы на его месте был Сергей или Олег, я бы не удержалась от сарказма: всегда думала, что цветы для выражения чувств, а не для хранения.

— Ну что ты! — улыбнулась ледяными губами. — Какие цветы! Пойдем, или я окончательно окоченею.

— Это все твои вещи? — Игорь показал на сумочку, висящую на моем плече.

— Мои чемоданы украли в поезде и шубу вдобавок. Вот, — я уныло пыталась шутить, — железная дорога в качестве компенсации выдала старую шинель. Дизайн не от кутюрье, конечно.

— Ты в милицию заявила? — Игорь так заволновался, словно не меня, а его последнего добра лишили.

— Да. Милиция честно призналась, что вряд ли найдет воровку.

Я считала, что в подобной ситуации совершенно естественно было бы сказать обворованному человеку, мол, не расстраивайся, дело поправимое и наживное, купим мы тебе одежку и прочее, ограбили — не зарезали. Во всяком случае, я бы именно так утешила. А все, кого я люблю, мои родные и близкие, определенно нашли бы больше добрые слов и обернули ситуацию каким-нибудь веселым ракурсом. Вроде того, что представилась отличная возможность весь гардеробчик на новый сменить.

Но Игорь только спросил:

— Что же ты теперь будешь делать?

Ответила прямо:

— Придется с ходу в карьер просить у тебя денег взаймы. Надо купить зимнее пальто. И еще кучу вещей.

— Конечно. А сколько стоит зимнее пальто? — вырвался у Игоря вопрос.

Жадность — самый трудномаскируемый из человеческих пороков. И в молодости Игорь был прижимистым: если в продаже имелось мороженое фруктовое за семь копеек, он обязательно его покупал, а не молочное за девять копеек.

— Игорь! Я прошу у тебя взаймы. Обязательно отдам, я вполне обеспеченный человек.

— Ты не правильно меня поняла, Кира!

— Еще пять минут на этом холоде, и не только мой понятийный аппарат отмерзнет, но все органы заледенеют. Давай хотя бы войдем на станцию?

— О! Извини! Пойдем на автобус? Если у тебя нет вещей, мы можем не брать такси.

Температура воздуха в автобусе, дребезжащем, как консервная банка, была не выше, чем на улице. Но хоть без ветра — и на том спасибо! Игорь попутно знакомил меня с местными достопримечательностями:

— Хлебозавод, строительное управление, школа, в которой я работаю.

— На полторы ставки физика?

— Я ведь писал тебе два года назад, что коллектив выбрал меня директором, — произнес он с законной обидой.

— Извини, забыла. (Очевидно, информация была в тех письмах, которые я не вскрывала.) А это что?

— Роддом.

— Какой славой пользуется? — заинтересованно спросила я.

— Понятия не имею, — пожал плечами Игорь.

Он очень волновался, этот чужой, отдаленно похожий на себя в студенчестве человек, которому я свалилась на голову. Не сказать, что я готовилась к любви с первого взгляда, но не отказалась бы от нее.

Не вышло! Единственное, что я испытывала к Игорю, — жалостливое участие. Наверное, то же чувствовала ко мне Ира, согнавшая меня с места и укравшая мои чемоданы. Я собиралась взвалить на ничего не подозревающего Игоря уйму собственных бед.

— Мы будем проезжать мимо универмага или какого-нибудь магазина женской одежды? — напомнила я.

— Недалеко от моего дома есть магазин секонд-хенда, там все очень недорого.

Секонд-хенд, чужие обноски! Хорошенькое начало новой жизни! Но в моем положении выбирать не приходится.

Часть вторая

РОЗЫСК

ЛИКА

Лика давно заподозрила неладное. Она внимательно прислушивалась к своему организму, биению ребенка. Ловила себя на новых жестах, изменившейся походке, рассматривании ступенек, на которые ставишь ноги, осторожных, нерезких поворотах корпуса. Она не могла не заметить, что со свекровью происходит нечто подобное, как беременная самка не может не унюхать такую же особь.

Но это было в высшей степени абсурдное предположение! Как и Ликина мама, Кира Анатольевна находилась в том возрасте, когда обнаруживаются страшные болезни, а не беременность. Рожать — дело молодых, а пожилые женщины должны становиться бабушками, добрыми и ласковыми. Да и сама Кира Анатольевна в разговоре с тетей Любой (Лика звала ее «тетей» вслед за Лешкой) шутила на тему: климакс — это закат рассвета или рассвет заката? Как бы там ни было, закат и есть закат, никуда не денешься, природу не обманешь.

Но глупое подозрение день за днем обрастало подтверждающими деталями. И уже попахивало скандальным безобразием в семье. Лика чувствовала себя оскорбленной, точно ее спихнули с трона или, по крайней мере, попросили подвинуться.

Внутренне обидевшись на свекровь, внешне Лика усердствовала в проявлении почтения. Не потому, что она лицемерка, скорее трусиха — боялась обвинений в эгоизме.

Кира Анатольевна тоже проявляла чрезмерно заботливое внимание к Лике. И обе они были как китайские мандарины, соревнующиеся в выражении глубокого почтения. Сидят болванчики за маленьким столиком и ухаживают друг за другом: «Яр вам в чашечку сахар положу! А я вам насыплю! Вот вам еще сахарку! И вам! Еще ложечку! Еще!..» И чай уже и не чай, а сироп, и пить его противно, а реверансы не кончаются.

Когда Кира Анатольевна уехала. Лика вначале облегченно перевела дух. Очень верное решение, все шито-крыто. Так было у папы, пока не узнали, что ребенок на стороне растет. Конечно, не на месяц свекровь уехала, а до родов. Вдруг она не сможет разродиться из-за старости и умрет? А куда ребенка собирается деть? В детский дом отдаст?

Сестричку Лешки? Кира Анатольевна не похожа на мать, которая бросает ребенка. Но тогда она бы все сказала, призналась. Только слепцы, вроде Лешки, могут не замечать, как вырос у матери живот, или приписывать полноту вдруг начавшейся прибавке веса.

Кира Анатольевна пожертвовала собой, чтобы не мешать ей, Лике! Эта мысль пришла как озарение. Если бы сын не был женат и, хуже того, не ждал ребенка, мать повела бы себя совершенно по-другому. Не стала бы скрывать правду, удирать из родного дома, от хороших московских врачей, от всего, что дорого и нажито за многие годы.

По совести Лике принимать подобные жертвы? Имеет она право хранить тайну, оставлять Лешку в неведении? Можно, конечно, прикрыться аргументом: так решила сама Кира Анатольевна. Но это будет эгоизм высшей марки. И на месте Лешки Лика никому бы не простила сокрытия информации, связанной со здоровьем мамы.

Прошло две недели со дня отъезда Киры Анатольевны. Лика терзалась и молчала, не зная, как завести с мужем разговор и нужно ли вообще его заводить.

Лешка общался с мамой по телефону. Это был третий звонок Киры Анатольевны. Она поведала, что добралась хорошо, потом позвонила через неделю и вот — через вторую.

— Все у нас нормально! — говорил Лешка в трубку. — Ты когда приедешь? Откладывается? На работе еще на две недели договорилась? Ты там не убивайся! Знаешь, странно: выписать из Москвы занятого человека, чтобы он за больным ухаживал… Лика? Нормально, растет желудком вперед.

Нет, морковь я ей больше не тру, теперь яблоки.

Представляешь, эта владычица морская не хочет грызть яблоки, только тертые ей подавай! Да берегу я ее, не волнуйся! Пока!

Он положил трубку.

— Почему ты жалуешься на меня? — обиженно спросила Лика.

— Маман свой парень, — отмахнулся Лешка.

Но Лика не унималась. С ней и раньше случалось надуться из-за пустяка, но такой истерично обиженной Лешка никогда жену не видел. На его голову посыпался град упреков, финальным из которых было:

— Ты ничего обо мне не знаешь и знать не хочешь!

— Привет! У тебя температура?

— У меня нет температуры, но есть, например, родной брат.

— Живой? — оторопел Лешка.

— Полностью! Денису двенадцать лет, он мне по отцу родной, а по маме от другой женщины.

Денис сюда приходит, я с ним математикой занимаюсь. Кира Анатольевна его видела!

Лика не добавила, что свекровь не раз мягко советовала не иметь от мужа секретов, которые не роковые и могут оскорбить Лешку недоверием. Так и получилось.

— Что?! — заорал Лешка. — Ты! Столько времени таишь от меня! Как от чужого! Как от придурка! Это все твоя семейка! Твоя мамочка! У вас секретов больше, чем в ЦРУ! — Он стал передразнивать тещу:

— Ах, Лешенька, не говори Лике, но у папы повышалось давление. Леша, не говори дочке, но с дачи украли ее лыжи. Говори то, не говори се! Запутала своей конспирацией!

— Зато моя мама не беременная!

— Надеюсь! — усмехнулся Лешка.

— А твоя мама в положении! — в сердцах воскликнула Лика. — У нее будет ребенок, девочка!

Второй раз за короткий промежуток времени Лешка с оторопью уставился на жену. И медленно произнес:

— Меня маман предупреждала, что у беременных бред, то есть психоз, бывает. Но, Лика! Фильтруй бред!

— Лешенька, извини меня, пожалуйста, — быстро заговорила Лика, — что я про Дениску молчала. Боялась, ты при маме сболтнешь, и она расстроится. Леша, а твоя мама в самом деле ждет ребенка. И я больше не могу об этом молчать!

— Лика! Ты отдаешь себе отчет?..

— Полностью. Я давно заметила, как бы унюхала и глазами увидела.

— Я тоже насморком и слепотой не страдаю.

— Но ты не беременный!

— Кто сказал? — Леша хотел обернуть все шуткой.

— У меня факты! — укоризненно надулась Лика.

— Также нос, глаза и уши — все очень симпатичное. Хочешь, яблочка потру? А завтра начнем поиски психиатра по беременным.

— Мне не нужен психиатр! Вот как ты думаешь, почему Кира Анатольевна уехала?

— Думать долго не приходится. Заболел ее двоюродный брат.

— Которого она двадцать лет не видела! Леша!

Кира Анатольевна сбежала рожать!

— Родила царица в ночь не мышонка, не лягушку…

— Сам ты лягушка! Почему ты мне не веришь?

Почему вы все считаете меня принцессой на горошине, изнеженной и тупой?

— Определение «тупой» не принимается. Просто сдвиги по фазе наблюдаются: то на дно уходила в отсутствие купальника, то мою мать черт знает в чем обвиняешь! — Последние слова Лешка произнес грозно. — Твоя забывчивость — вообще отдельная история. Женился на девушке с большим приветом!

— Алексей! — призвала Лика, — Давай поговорим спокойно!

— Давай! — согласился он. — Только не про так называемую беременность моей мамы! Две беременных на тридцати пяти квадратных метрах полезной площади — это перебор.

— Я тебе приведу факты!

— Как говорит тетя Люба, против каждого факта есть аргумент.

— Слушай! Значит, сначала я почувствовала…

Ладно, это не описать. Потом смотрю: Кира Анатольевна мои витамины для беременных пьет, а потом не пьет — свои купила! И прячет их там, где кухонные полотенца!

— Она могла перепутать витамины для старушек с витаминами для беременных.

— Кира Анатольевна подолгу сидела в Интернете и читала про беременность!

— Для тебя старалась!

— Очень мне нужны, — горячо возразила Лика, — особенности протекания беременности у позднородящих! Я вовремя родящая. Лешка, ведь творчество Джотто пусто!

— Мы на живопись перекинулись?

— Дурак! Книга «Творчество Джотто», в которой деньги хранились! Кира Анатольевна все забрала!

— Что неопровержимо свидетельствует — моя пятидесятилетняя мама на сносях!

— Да! Она уехала из-за меня! Потому что у меня будет ребенок! А если бы ты не был женат или я не беременная, она, может, призналась бы! Мне плохо! Я ее выдавила из квартиры, из Москвы! — Лика долго сдерживалась и наконец заплакала.

— У-у-у! — протянул Леша, обнял жену и пристроил у себя на груди. — Как нас разобрало! Процесс-то, оказывается, давний и хронический. Милая, а чего бы тебе не быть нормальной? Я готов тебе все фрукты, а также гвозди на терке тереть.

Ведь доктор говорил, нам железа не хватает?

— Леша! — бубнила Лика ему в плечо. — Я тебе признаюсь, только ты обещай, что во мне не разочаруешься — Буду крепиться. У твоей мамы полдюжины внебрачных детей?

— Нет, у нее только один папин внебрачный Леша! — Лика глубоко вздохнула и решилась:

— Леша, я залезла в сумку Киры Анатольевны!

— И что нашла? — заинтересованно спросил Леша.

Лика отстранилась от него, обрадованная тем, что, похоже, ее не станут обвинять в аморальном поведении.

— Понимаешь! Сумка лежала в прихожей, расстегнутая. И торчала из нее бумажка, бланк, хорошо мне знакомый… Ты меня не осуждаешь? Это впервые в жизни! Вытащила я листочек. И на нем было… Леша! Это было заключение УЗИ беременной Киры Анатольевны! У нее девочка такого же возраста, как наш мальчик. Тут, — Лика положила ладонь мужа на свой живот, — наш сын. А там, — она неопределенно помахала рукой, — у тебя сестра. Леша! Так бывает! Думаешь, я обрадовалась вначале, когда узнала, что у меня брат есть?

Леша помолчал и заговорил, как показалось Лике, на совершенно посторонние темы:

— Ты незнакома с Алиской-баронессой, дочерью тети Любы. Еще тот фрукт! Она на четыре года меня моложе. Как-то приезжает, мне было шестнадцать, ей соответственно двенадцать Я зачем-то позвонил домой. И просит меня Алиска без всякого стеснения, оно ей чуждо, купить ей прокладки с крылышками в аптеке на площади Дзержинского. Представляешь? Только явилась из Сургута и уже разузнала, где с крылышками продаются. Мне, конечно, не в кайф, но поехал и купил. Целый день их возил! Испариной покрылся! Вдруг ребята на тренировке в бассейне увидят? Ведь обсмеют на всю оставшуюся жизнь.

— Не понимаю! — перебила Лика и ревниво поджала губы. — При чем здесь твоя Алиска?

— При том, что присутствие в моем портфеле прокладок с крылышками вовсе не свидетельствовало о наличии у меня месячных! И происхождение бланка, который ты посмотрела у мамы, наверняка простое и элементарное. Что мы голову морочим?

Давай позвоним маман и прямо спросим!

— Давай! — согласилась Лика. — Только не прямо, а деликатно. Как ей звонить?

— Как? — переспросил Леша.

— Ведь это твой дядя! — упрекнула Лика. — Его имя? — Она взяла в руки телефонную книжку.

— Коля, или Петя, или Вася.

Хоть убей! Я его видел, когда мне было два года!

— А фамилия? — листала книжку Лика.

— Мамина девичья Громова.

— Громовых нет. Это дядя со стороны дедушки или со стороны бабушки?

— Спроси что-нибудь полегче! Мои дедушка и бабушка отъехали до моего рождения. Маман взяла билет в Караганду. Или в Курган? Или в Кривой Рог?

Они перерыли телефонную книжку вдоль и поперек. Искомого дядюшки не обнаруживалось. Для Лики это стало лишним подтверждением бегства Киры Анатольевны. Для Леши ничего не значило.

Маман обещала позвонить через неделю, вот мы у нее и спросим, на каком она месяце, ха-ха!

Лика впервые столкнулась с тем, что даже между самыми близкими людьми, в семье, бывает глухое плотное непонимание. Ее слова — то глас вопиющего в пустыне, то досадливое капризничанье больного ребенка. Леша закрылся наглухо и при этом был сама нежность и участие.

— Ну, скажи! — просил он. — Чего тебе хочется?

— Тертого яблока, — сдалась Лика.



Не найдя понимания у мужа, Лика бросилась к тому, к кому всегда бежит хорошая девочка, — к родной маме.

Родного папу Лика не собиралась посвящать в страшную женскую тайну и во время ужина о ней не заикнулась. Но Митрофан Порфирьевич видел, что дочери не терпится о чем-то рассказать матери.

— Секретничайте! — усмехнулся он.

Прихватив большую кружку чаю и кусок пирога, отправился в большую комнату смотреть телевизор.

В отличие от Леши Ирина Васильевна рассказу Лики поверила сразу и безоговорочно. Она по складу характера быстрее верила плохим известиям, чем хорошим.

— Мамочка! — вопрошала Лика. — Что же делать?

Ирина Васильевна задумалась. В ней не боролись женская солидарность или сочувствие к Кире Анатольевне со злорадством. Когда затрагиваются интересы дочери, все остальные эмоции молчат.

Дочь ждет ребенка. Зять, конечно, умный и перспективный. Но куда уведут его перспективы, неясно. Да и умный Леша по-научному, а не по-житейски. Сам рассказывал: друг детства, сын олигарха, в Лондоне живущий, предлагал войти в бизнес и барыши сулил огромные. Леша отказался, хотя жилищные условия не блестящие.

Теснятся со свекровью в двухкомнатной, отец Лешин барствует один в трехкомнатной. Будто так и надо! Однажды заикнулась, мол, ребенок будет, хорошо бы жилплощадь увеличить. Мать, Кира Анатольевна, с сыном переглянулись и засмеялись, точно шутку услышали. Мы, говорят, пока до риелтора дойдем, рак на горе свистнет. И чем тут хвастаться? Если у Киры Анатольевны прибавление случится, Лика вообще в муравейнике окажется. Всех младенцев на нее свалят. Воспитывай!

А мы книжки почитаем!

— Мама! Что ты молчишь? Жалеешь Киру Анатольевну?

— Чего ее жалеть? Как завсекцией трикотажа, нагуляла.

— Какого трикотажа? — не поняла Лика.

— На моем дне рождения случай рассказывали.

Я тогда еще удивилась, что это твоя свекруха вдруг заинтересовалась, выспрашивает. Она уже знала, что тяжелая.

— Почему тяжелая?

— Так про беременных говорят.

— Мама, ведь ей действительно сейчас очень тяжело!

— На всех падших женщин не нажалеешься! — отрезала Ирина Васильевна. — Времена пошли!

Честные женщины теперь как исключение.

— Кира Анатольевна очень хорошая и честная женщина! — упрямо сказала Лика.

— От мужа понесла, с которым десять лет не живет?

— Не от мужа, — признала Лика. — Это другой мужчина. Кажется, я знаю. Он звонит постоянно и Киру Анатольевну спрашивает. Или ее телефон. А мы с Лешкой без понятия. Вообрази! Уехал человек! Старая беременная женщина! И мы, ее ближайшие родственники, не знаем, где ее искать!

— И не надо! Зачем ее искать? Кошка нагуляет и та прячется, когда котится.

— Мама! Как ты можешь сравнивать!

— А что я должна делать? Радоваться, что моя дочь не о себе да своем ребеночке думает-заботится, а о гулящей свекрови? Не маленькая! В смысле Кира Анатольевна, и не беспомощная малолетка.

Наоборот! О внуках бы думала, а не под мужиков ложилась!

— Мама! Ты ведь хорошая и добрая! Почему ты бываешь такой злой и непримиримой?

— Жизнь заставила.

— Не правда!

Лика впервые возражала матери не по мелочи — синий или красный бантик в косички заплести, надеть теплую или легкую куртку, красить или не красить губы, — а по существу, принципиально.

— Жизнь у нас одна, — смело говорила Лика, — была и есть. И твоих горестей отдельно от нас не существует! Правильно Леша и Кира Анатольевна говорят! Тайны мадридского двора, секреты ЦРУ, о которых все знают. Ну, случилось у папы! Ведь на коленях к тебе приполз! А человек, мой брат, Дениска, растет! Мама!

Похожие внешне, они плакали одинаково, без всхлипов пуская слезы, которые вытирали ладошками. Мать не замечала слез дочери. Дочь не видела страданий матери.

— Дениска! — горестно произнесла Ирина Васильевна. — Кроссовки без подметок, на коленках дыры, из куртки вырос. Так заботятся о ребенке?

Так воспитывают? Гоняет по улицам, завтра с плохой компанией, с наркотиками свяжется и в колонию попадет!

— Мама, я знаю, что ты подсматриваешь за Дениской, что передаешь тете Люде одежду для него. Мама! Почему мы не говорим откровенно?

Терзаем самого дорогого, нашего папу? Ты плачешь?

— Нет! — Ирина Васильевна насухо вытерла лицо.

Лика, не ведая о том, в точности повторила жест.

— Мама! Я давно общаюсь с братом! Раньше мне казалось, если ты узнаешь об этом, то обидишься. Но почему? У меня есть близкий по крови человек. Я всю жизнь мечтала о братике или сестричке. Я слабая, знаю. Мне нужна опора. Как и ты, я могу опираться только на тех, кого люблю! Ты, папа, Лешка, Кира Анатольевна и да! да! да! Дениска — это мои опоры!

Ирина Васильевна смотрела в пол. Тихо спросила:

— По уму-то он как? Не в матушку?

— Очень-очень умный мальчик! г-с воодушевлением воскликнула Лика.

И они еще долго говорили о Дениске, размывали плотины многолетнего молчания. Для Лики брат младший был отчасти игрушкой, забавной и на глазах развивающейся. Кем был мальчик для Ирины Васильевны? Брат любимой дочери. Сын любимого мужа. Вначале остро ненавидимый. Но постепенно превращающийся в объект ответственности и заботы, которую требовалось тщательно скрывать.

О Кире Анатольевне было забыто. В один присест две драмы не разрешаются. Лика посмотрела на часы и ахнула: одиннадцатый час. Тут же раздался телефонный звонок от недовольного мужа, — тот давно патрулировал у метро. Лика быстро попрощалась с родителями и ушла.

Ирина Васильевна еще какое-то время сидела на кухне, вернее, хлопотала по хозяйству. У хорошей хозяйки всегда найдется работа на кухне. Ирина Васильевна обдумывала, сказать ли мужу о новом положении дел, о ее отношении к Дениске, о Ликиных встречах с братом. Итогом раздумий был отрицательный ответ. Пусть все остается как прежде. Иначе — нарушение правил жизни. Что же ей теперь, целоваться с Людкой-разлучницей? А Митрофану чувствовать себя навеки прощенным? Каждый должен знать свое отведенное судьбой место!

Это как распределение помещений в квартире. справлять нужду надо в туалете, спать в спальне, а пищу готовить на кухне. Пусть мальчик имеет отца и сестру. Она, Ирина Васильевна, готова оказать педагогическую и даже материальную помощь, но тайно и косвенно.

А вот хранить позорные секреты Киры Анатольевны Ирина Васильевна не собиралась Приученный к порядку Митрофан Порфирьевич принес на кухню пустую чашку и тарелку с крошками. Помыл и поставил в сушку.

— Футбол закончился, — сообщил он, — я пошел на боковую, — и протяжно зевнул.

— Сядь! — велела жена и показала на стул, где недавно сидела дочь.

Митрофан Порфирьевич подчинился.

— Думаешь, зачем Лика прибегала, о чем мы с ней, говорили? — спросила Ирина Васильевна.

— Ну, дамское, насчет беременности, — предположил Митрофан Порфирьевич.

— Правильно! — кивнула Ирина Васильевна, выдержала паузу, поджав губы и осуждающе покачав головой, и продолжила:

— Только не про Ликочкину беременность! А про Киры Анатольевны! Вот!

— Не понял?

— Что ж тут непонятного? Кира Анатольевна нагуляла ребенка и хочет рожать, поэтому уехала неизвестно куда. Как тебе нравится?

— Еще раз! — попросил Митрофан Порфирьевич. — Лика говорит, что ее свекровь на сносях?

— Точно!

— Да вы обе с ума сошли! — горячо воскликнул Митрофан Порфирьевич.

И от его горячности у Ирины Васильевны вдруг возникло страшное предположение. По выражению ее лица Митрофан Порфирьевич мгновенно понял, что это за предположение.

— Ира! Не я! — ударил он себя кулаком в грудь. — Клянусь! Ни сном ни духом! У нас с ней ничего серьезного не было!

— А несерьезное? — У Ирины Васильевны побелели губы.

— Тоже! — Митрофан Порфирьевич выразительно покраснел. — Так, спьяну, да я и не помню!

— Кобель! — с видимой мукой произнесла Ирина Васильевна. — Бабник блудливый!

— Ирочка! Я…

— Ой, мало тебе моих слез! Мало ты мне горя доставил!

— Ирочка! Не было! — воскликнул Митрофан Порфирьевич. — Здоровьем дочери поклянусь! Мамой покойной!

Это были очень серьезные клятвы. Ирина Васильевна слегка успокоилась и потребовала:

— Расскажи все! Как на духу!

— Говорю же, не помню, — досадливо скривился Митрофан Порфирьевич. — У нас на даче.

Я здорово нагрузился. Кажется, щипнул ее или что-то, вроде как бы в шутку. А она мне в лицо: «Глаз на задницу натяну!»

— Кира Анатольевна слов таких не употребляет! — засомневалась Ирина Васильевна.

— Вот тебе крест! — Митрофан Порфирьевич быстро и неумело перекрестился.

— Правильно про таких, как ты, соседка Клава говорит, — осуждающе произнесла Ирина Васильевна. — С кем выпил, на ту и полез! С Людкой-то у тебя, — коснулась Ирина Васильевна запретной темы, — тоже небось по пьяному делу завертелось?

— Угу, — подтвердил Митрофан Порфирьевич, хотя это было только наполовину правдой. — Так, значит, сватья нам подарочек приготовила? — по спешно вернулся он к первоначальной теме.

Они обсудили, как вновь открывшиеся обстоятельства повлияют на судьбу дочери. И пришли к выводу, что Лика должна в первую голову о себе думать. А если будут поползновения превратить ее в няньку при двух младенцах, то дать решительный отпор. И резко поставить вопрос о жилплощади.

То есть пусть Кира Анатольевна с мужем меняется, пилят две квартиры на три, чтобы Ликина семья отдельно проживала.

Ночью настроение Ирины Васильевны неожиданно переменилось. Она лежала без сна, слушала мирное сопение мужа. И вспоминала, как он каялся в том своем поступке, даже плакал. Но от ребенка не отказывался. И этот точно не его! Митрофан своих детей не бросает! Он порядочный мужчина, хоть и со слабостями.

Три года их кровати были разделены тумбочкой.

Наказание Митрофан в целом переносил стойко, но регулярно с домогательствами залезал на кровать жены под одеяло. Она отказывала, хотя самой хотелось, спихивала его. Почему-то представлялось, что ее страдания — это неотъемлемая часть страданий мужа. Если она не будет страдать, то ему не больно горько покажется. Муж и жена одна сатана.

Кончилось воздержание после одной телевизионной передачи, которую Ирина Васильевна смотрела в одиночестве — муж по субботам работал на халтурке.

Смазливая длинноногая и длинноволосая журналистка брала интервью у художника. Показали его картины — каляки-маляки, как у детсадовского ребенка. И сам художник был мало сказать не видный, просто гриб сморчок, да еще не свежий, а давно сорванный. Тем удивительнее были вопросы журналистки.

— О ваших победах над женщинами ходят легенды. Вы были пять раз женаты, а сейчас опять, ха-ха, свободны? — жеманно поинтересовалась девушка.

И закинула ногу на ногу, что показали крупно, а также алчный взгляд сморчка на ее оголившиеся до неприличия ноги.

— Легенды! Легенды! — многозначительно и довольно рассмеялся художник — Ну, все-таки! — кокетничала ведущая. — Правда, что у вас есть внушительный донжуанский список?

— Выдумки! — Он достал из внутреннего кармана записную книжку, потряс ею в воздухе. — Что здесь внушительного?

— Дайте! — потянулась журналистка.

Художник быстро убрал руку. Они немного, со смешками, поборолись за книжку — сцена, на взгляд Ирины Васильевны, премерзкая.

Потом журналистка стала допытываться о числе женщин, прошедших через постель художника.

Он кокетничал и отнекивался.

— Давайте, — предложила ведущая, — я буду называть цифры, а вы их подтвердите? Скажем, два десятка соблазненных девушек?

— В средней школе.

— Неужели пятьдесят? Колоссально!

— Для разминки.

— Боюсь произнести… Сто?

— Угадали порядок.

— То есть речь идет о сотнях! — чему-то обрадовалась девушка А в конце передачи выяснилось, что похотливый сморчок написал книгу о своих любовных похождениях. Этот скромняга заявил, что все случаи он описать, конечно, не мог, упомянул только известные имена, актрис, художниц, телеведущих…

Ирине Васильевне от этой передачи стало дурно. Если такой замухрышка, в сравнении с ним Митрофан первый парень на деревне, стольких женщин обесчестил, то что говорить о нормальных здоровых мужиках? А три года отлучения от тела? Всякому терпению конец приходит!

Она твердо решила ночью обет порушить Но Митрофан после ужина и просмотра телевизора завалился на свою кровать и захрапел. «Он уже месяц.., или больше? — с ужасом думала Ирина Васильевна. — Меня не домогается! А если как художник?»

Ирина Васильевна решительно откинула одеяло и села на кровать мужа.

— Митя! Митрофан! — стала трясти его за плечо.

— А? Что? На работу? Будильника не слышал.

Митрофан встал и начал одеваться.

— Одиннадцать вечера! — с упреком сказала Ирина Васильевна.

— Так чего ты меня будишь?

— Ты мне супруг или нет? — вопросом на вопрос ответила Ирина Васильевна. — Вот и выполняй обязанности!

И она легла на его еще теплое место. Руки по швам, ноги чуть раздвинуты, ночная рубашка до пят.

— Ирочка? — не поверил своему счастью муж. — Можно?

А утром Митрофан сдвигал кровати и был очень веселый!.. Таким его Ирина Васильевна видела только в молодости и только в день, когда ответила согласием на предложение о браке. Тогда Митрофан взорвался от радости, энергия из него била ключом или фонтаном. Даже попросил: «Я попрыгаю?» И прыгал! Она смотрела на него, смеялась, а он прыгал на месте высоко вверх, энергию выпускал.



От этих воспоминаний у Ирины Васильевны пробудилось желание. Она повернулась на бок, прижалась к мужу, обняла его, запустила руку ниже живота. Митрофан спал. И важные участки его тела не хотели пробуждаться. А раньше! Стоило только пальчиком дотронуться! Не тот возраст! Да и у Ирины Васильевны желание быстро пропало.

Она положила руку под щеку и стала думать о Кире Анатольевне. Если по-справедливому, сватью во многом можно обвинить: себе на уме, с родней душевно не сходится, говорит иногда будто шутит, а что смешного — непонятно. Но точно не гулящая! Паршивую бабу ведь сразу видно: при мужиках в лице меняется, голосом задавленным говорит и кривляется. Кира не такая. Она вообще будто сонная или постоянно о своем думает. Любви к ней или расположенности у Ирины нет, но худа Кире не желает.

Двадцать лет назад Ирине Васильевне сделали операцию. Была какая-то нехорошая киста, удалили матку. Швы зажили, даже радовалась — предохраняться не надо. Дочка все время братика или сестричку просила. Но это известная ситуация: один ребенок всегда другого просит, а где куча мал-мала, завидуют единственному чаду.

Известие об измене мужа больно ранило Ирину Васильевну. Наличие Дениски — добило. Сама она детей рожать не могла, а муж их производил.

Она — ущербная, вроде баба, но без начинки, а он — бравый молодец. Три года понадобилось, чтобы мужа простить и, наконец, понять, что хочет поехать, из-за угла мальчика увидеть, непостижимо, не по крови, но родного!

Людке прощения никогда не будет, хоть и подарила мужу сына. Против Людки — цистерна желчи, которая никогда не рассосется. Но Кира Анатольевна? Бедная! И счастливая! Ирина Васильевна почувствовала, что остро завидует сватье. Всего на пять лет моложе, а понесла! Родит маленького!

Ирина Васильевна даже застонала в голос от зависти и проклятий своей горькой бабьей доле.

Митрофан проснулся:

— Ты чего? Приснилось плохое?

— Митя! Давай ребеночка возьмем? — Чтобы он не подумал, будто речь идет о Дениске, которого, конечно, от матери не оторвешь, она уточнила:

— Ребенка Киры Анатольевны, а? Пусть родит, мы усыновим?

— Сдурела? Приснится же! Спи, завтра на работу.

Но утром за завтраком Ирина Васильевна вновь завела разговор об усыновлении ребенка сватьи. За бессонный кусок ночи все обдумала, получалось складно. Она, Ирина, бросит работу, до пенсии полтора года, будет воспитывать приемыша и внучика. Если до семидесяти доживут, успеют деток на ноги поставить.

Митрофан покрутил у виска:

— Очумела?

Но Ирину Васильевну его отказ не смутил. Она хорошо знала мужа. И умела свое решение путем определенных действий и давлений сделать их общим.

ЛЕША 1

Его мозг отказывался признать рациональность слов жены. Он не поверил ни слову. Но все-таки заноза осталась. Вонзилась в сознание и не хотела вылезать, своими шевелениями доставляя ощутимую боль.

В детстве Леща панически, до судорог боялся потерять маму. Он вскакивал ночью, потому что ему регулярно снилось, будто она умирает.

С ревом бежал в ее спальню и прыгал на кровать.

Теплое, живое мамино тело, ее приговаривание:

«Тихо, тихо! Все хорошо, мой мальчик! Ложись, я тебя обниму…Вот так! Все хорошо! Закрывай глазки, спи…» — были минутами подлинного счастья. В полусне, в полубреду, после кошмаров и страхов — тепло самого дорогого и сильного человека, живого и невредимого. Ничто не может с этим сравниться.

Когда он подрос, сны не прекратились, даже стали изощреннее и страшнее. Мама умирала тысячами способов — подвешенная злодеями на виселице, расстрелянная автоматными очередями, заживо погребенная в земле, изрубленная мечами…

Леша просыпался в холодном поту. Очень хотелось броситься к ней. Но то был подростковый период, когда он, начитавшись книг о мужественных людях, воспитывал волю. Лежал, кусал губы, плакал и не разрешал себе броситься к маме. Он не маменькин сынок! Он перестал называть ее мамочкой, выискивал новые имена. Был временами груб и несносен. Мама злилась и не понимала, как тяжело ему рвать самую дорогую связь.

У друзей тоже были мамы, нормальные, добрые.

Но с его мамой никто не мог сравниться. Чем больше он вырастал, тем лучше понимал это. Больно рвалась детская связь и зависимость, но на их место заступало сознание абсолютной уникальности мамы. Она могла дурачиться, вступить в сражение с главными снарядами — подушками, могла придумывать небылицы про странных маленьких человечков, которые готовят манную кашу, пока все спят, могла отмахиваться: уйди, не мешай! — не в силах оторваться от книжки. Он потом пробовал читать те книжки и не мог понять, чем они интересны. Ненавидел писателей, отнимавших у него маму. Помнил имена некоторых «врагов». Айрис Мердок, например. Страницы плотного текста, без абзацев и черточек диалога, все про какие-то чувства, долго и нудно. Но мама, как только заполучит новую книгу Мердок, считай, пропала для сына.

Все говорили, что его мама очень красивая. Лешка пожимал плечами: самая красивая она была, когда никто, кроме него, не видел. Когда смеялась, щекотала его и делала «козу». Когда носилась за ним по квартире, изображая Петьку или Анку-пулеметчицу, а Чапаем всегда был Лешка. Он не знал исторических фактов и кино не видел, поэтому долго считал, что главными противниками смелого Чапаева были его ординарец и пулеметчица. Когда Лешка болел, мама читала ему книги, пила заодно с ним горькие лекарства и мерила температуру. Выигрывал тот, у кого температура ниже. Вначале Лешка все время проигрывал, а потом, к своей бурной радости, выигрывал и получал призовой мандарин.

На одни его вопросы мама отвечала долго и обстоятельно, на другие округляла глаза (ты не знаешь такой чепухи?), про третьи говорила, что ответ на них человек должен найти самостоятельно.

В глубоком детстве возникшее и никуда не пропавшее, хотя многое детское пропало и забылось, ощущение: он никогда не дорастет до мамы. Вот он уже сравнялся с ней по длине, стал на голову, на полторы головы выше.., и не дорастал. Она всегда будет выше и мудрее. И всегда будет его опекать, даже девяностолетняя, старенькая и в глубоком склерозе.

Женившись, Лешка не только не отдалился от мамы, но в определенном смысле стал к ней ближе. Потому что с помощью Лики, тесного общения с женским телом и психикой понял хрупкость и легкую ранимость женщин. У них бывают заморочки, о которых в жизни не догадаешься, если открытым текстом не скажут. И еще их очень жалко, и Лику, и маму — точно у него панцирь броненосца, а у них тонкая пленка вместо кожи.

Леша позвонил отцу:

— Привет! Давно не виделись.

— Здорово! — обрадовался Сергей. — Приедешь?

Только если насчет денег…

— Сам могу тебе занять! — брякнул Лешка и вспомнил, что в бумажнике последняя тысяча рублей.

— Не надо, — отказался Сергей, с трудом не поддавшись искушению одолжиться у сына. — Купи поесть чего-нибудь, если такой богатый. Пока! Жду!



На протяжении двадцатишестилетней жизни, из которой двадцать три были сознательными, отношение Леши к отцу несколько раз диаметрально менялось. От восторга перед его силой и способностью легко подбросить высоко к потолку до жгучей обиды, когда папа забывал свои обещания: забрать из сада, сходить в кино или на снежную горку, купить пистолет или машинку. От восхищения его умом и знаниями, когда они открылись малой частью, Лешу бросило в ненависть из-за страданий мамы, причиной которых служил отец.

Леша был маминым сыном не потому, что любил маму больше, чем папу, а потому, что она на все сто процентов своей души была поглощена сыном. А отец отводил только часть души, никогда полностью. Для мамы Лешка был самым главным человеком, для отца — просто сыном. Мама принадлежала Лешке всегда, а отец — изредка, когда ему хотелось повозиться с Лешкой.

Они вовремя съехали со старой квартиры, потому что Леша уже вступил на тропу открытой войны с отцом.

— Ты, конечно, очень умный! — презрительно кривился сын. — Физик, кандидат наук по биологии, лингвист и историк! Животноводством не хочешь заняться?

— Ты чего хамишь? — спрашивал отец.

— А мне интересно! Сидишь, журнальчики читаешь, по библиотекам ходишь, а мать в подвале этикетки на бутылки клеит. Хотя у нее, между прочим, тоже не одна извилина в мозгах.

— Я ее не заставлял!

— — Но с аппетитом трескаешь продукты, которые она приносит!

— А ты хочешь, чтобы я голодал?

— Хочу! — с вызовом отвечал пятнадцатилетний Леша.

— Значит, так! — сжимал кулаки отец. — У меня есть два варианта ответа. Первый: выдрать тебя как следует. Второй: принять во внимание трудности вашего, молодой человек, пубертатного периода и не обращать внимания. Радуйся, что я выбрал второй вариант, и убирайся с моих глаз!

— Ой-ой! Испугался! — напрашивался Леша на скандал.

Отец злился, цедил сквозь зубы:

— Вот уж воистину — природа отдыхает на детях.

— Осмелюсь напомнить, — парировал сын, — природа отдыхает на детях гениев. Ты-то здесь при чем? Что гениального открыл или нашел?

— Не твоего ума дело! — Отец хлопал дверью, уходил, чтобы не сорваться.

И через минуту забывал о существовании сына.

Леша на сэкономленные на школьных завтраках деньги издевательски подписал отца на журнал «Паразитология». Провожал злым взглядом каждый кусок, который отец подносил ко рту.

И рассуждал о древнем философе, жившем в бочке. Диоген никому добра не делал, но ни от кого и не ждал участия. Справедливый дядька! Если тебе чуждо все земное, живи в бочке! Кстати, возле мусорки отличная бочка валяется. Можно сказать, однокомнатная бочка для творческой личности.

Мама стояла между ними, на линии огня. Успокаивала, стыдила, призывала к миру. Только благодаря нежеланию и неспособности обоих больно ее ранить не случилось окончательно разрыва или какой-нибудь пошлой сцены с мордобоем.

А когда отселились, отношения с отцом удивительным образом пошли на поправку. На профессиональных репетиторов денег не было, отец сам готовил Лешку в университет по трем предметам: физике, математике и литературе в форме написания сочинений. Каждый день приезжал в их новую квартиру на Шаболовке, и они занимались по четыре часа. В перерывах разговаривали. Отец знал не просто массу интересного, он умел эту массу систематизировать и найти незаметные парадоксальные связи. Будь это чужой дядя, Леша сказал бы, что дяде повезло с головой, как женщине с тремя грудями. Женская грудь в тот период Лешу остро волновала, больше, чем математика и физика, вместе взятые, а уж о русской литературе и говорить нечего.

Он приехал к отцу в Кузьминки и первым делом подключил компьютер к «Лаборатории Касперского» для проверки на вирусы. Так и есть!

Фантастика! Сто двенадцать вирусов! В этом весь отец! Пока ему вирусы не мешают, он с ними не борется. Тараканов на кухне вообще не замечает.

Одет в старый свитер — на груди дырочки, локти протерлись. Надо было привезти ему канареечный джемпер, тещин подарок. Как она себе представляла Лешу в птичьем оперении? А отцу все равно, в чем ходить.

Продукты Леша купил незамысловатые и на рубль мешок: гречневую крупу, мясную тушенку, недорогой чай и баранки. Сын, вытравляя вирусы из компьютера, бурчал как старик. Отец, приготавливая кондер из крупы и тушенки, с вдохновением юноши рассказывал о своих последних находках в эпистолярном наследии Ганди и Льва Толстого.

За ужином речь шла о научной работе Леши.

Хотя отец давно ушел от квантовой физики, а она от него еще дальше, задавая уточняющие вопросы, отец предметно въехал в суть проблемы. И даже подсказал одну идею, на первый взгляд абсурдную. Но над ней стоило помозговать!

— Сынок, — спросил отец, — ты ведь ко мне не компьютер чинить приехал? И не проведать? Если нужна квартира, только свистните, я уеду.

— Куда? — усмехнулся Леша. — На вокзал?

— Пусть тебя это не волнует.

— Квартиры меня действительно не волнуют.

Батя! Такое дело… Предупреждаю: я сейчас начну нести бред. Но ты попробуй найти в нем хоть крупицу рационального. Это связано с мамой. Держись за стул, на котором сидишь. В общем. Лике взбрела в голову кошмарная и глубоко идиотская идея.., конечно, это глупость.., но Лика говорит, будто мама как бы.., не упади… Моя мама беременная! Ха-ха-ха! — Леша натужно рассмеялся.

У отца вдруг словно застыло лицо. Несколько секунд он походил на собственную фотографию, сделанную в момент большой растерянности. Отец и не подумал улыбнуться шутке, смотрел серьезно и строго.

— Факты! — потребовал Сергей. — Точные факты, которые привела Лика!

Когда Леша перечислил факты, снабжая каждый определениями «крейзи», «большой заскок», «малая шизофрения», отец вдруг закрыл лицо ладонями и с мукой произнес:

— Скотина!

— Кто? — возмутился Леша. — Я? Или мою жену, — повысил голос, — обзываешь?

— При чем здесь вы? — скривился отец. — Я скотина последняя.

— Расшифруй!

— Мама приходила ко мне. Призналась, что ждет ребенка, просила дать ему мою.., нашу фамилию.

— Значит, это правда?

У Леши было чувство, как если после горячей сауны нырнуть в ледяную бочку. Он задохнулся ч закашлялся.

— И просила-то, — продолжал отец, не обращая внимания на корчи Лешки, — о том, что ей принадлежит. Я в шутку все обернул, мы посмеялись… она мне носки заштопала…

— А мне ни слова не сказала.

— У тебя жена ребенка ждет… Кира очень гордая.

— Очень, — согласился Лешка.

— Твоей матери я доставил много горьких минут, но никогда не чувствовал себя таким мерзавцем, как сейчас.

— Папа! А это не ты? Это не моя родная сестричка по отцу и маме?

— Не по отцу.

— Тогда кто?

— Не имею понятия.

— Слушай.., а вообще.., разве мама в ее возрасте.., физиологически.., может?

— Выходит, может. Почему, собственно, нет?

— Всегда грела мысль, что меня вам принес аист.

— Еще про капусту вспомни! Молодой отец!

— Ты тоже хорош! Весь в своих эмпиреях, а мать беременна черт знает от кого!

— Я за подол ее должен был держать? Она меня бросила!

— Другая бы бросила на десять лет раньше!

— Не тебе судить!

У обоих" ходили желваки, чесались кулаки. Они, похожие внешне, смотрели друг в друга как в зеркало. Зеркало показывало паникующего придурка.

— Хрень! — выругался Леша.

— Цылодобово! — согласился Сергей.

Несколько минут молчали, переваривая ситуацию, в которой особенно мерзким было то, что их, здоровых крепких мужиков, оставили, как нежных хлюпиков, на обочине. А дорогой человек, беспомощный и больной самой загадочной и потому еще более страшной женской болезнью, мучается один. Одна.

— Мама сказала, — прервал молчание Леша, — что поехала к двоюродному брату в Кемерово… нет, в Краматорск. Батя, где живет ее брат? Мы 7 Н Нестерова «Бабушка на сносях» пытались найти концы, не вышло. Может, в старых телефонных книжках есть его координаты?

— А где у нас старые книжки?

— Не знаю! — рявкнул Леша. — Давай искать' Они перевернули квартиру вверх дном. И прежде в ней не наблюдалось порядка, теперь же был разгром как после обыска, когда подушки и перины не вспарывали, но валили книги, папки, старые альбомы на пол. А старая книжка хранилась на полочке под телефонным столиком, туда догадались заглянуть в последнюю очередь.

Брат Киры жил в Кургане. Его телефон изменился, пришлось связываться с курганской платной телефонной службой, но она иногородних не обслуживала. Потом нашли московскую службу, которая предоставляла телефоны абонентов в других городах, но только в России.

— Курган — это Россия? — спросил Леша отца, не закрывая микрофон.

С географией у обоих было плохо.

— Россия, — заверила телефонистка. — Справка будет стоить двести рублей. Вы согласны?

— Мы на все согласны! — заверил Леша.

— Диктуйте свой телефон.

— Девушка! — воскликнул Леша. — Мне не требуется номер собственного телефона. Я его отлично знаю.

— У меня он тоже высветился, — спокойно ответили ему. — Это подтверждение для оплаты.

В Москве было десять вечера, когда они, наконец, получили заветный номер. В Кургане, очевидно, глубокая ночь. Потому что к телефону долго не подходили, а потом ответил спросонья хриплый голос:

— Але! Кто это?

— Вадик! — бодрым голосом ответил Сергей. — Москва на проводе! Сергей, муж Киры, помнишь?

— Ну-у, — протянул на том конце туго просыпающийся Вадик. — Вроде помню.

— Пригласи, пожалуйста, к телефону Киру.

— Какого Киру? Какого…

И дальше полилась брань, смысл которой заключался в том, что люди, хулиганящие поздней ночью по телефону, заслуживают быть изнасилованными этим телефоном.

Сергей отстранил трубку от уха и обернулся к Леше:

— Похоже, мамы там нет.

Леша выхватил трубку:

— Дядя Вадик! Подождите! Не ругайтесь! Это Алексей, сын Киры Анатольевны. Мы только ищем маму. Что-что? Чью мать? Дядюшка, да вы грубиян!

Сам козел! — Леша швырнул трубку на рычаг. — На маму посмотреть, — буркнул он, — так леди и аристократка. А вышли мы все из народа, дети семьи трудовой… Папа, ее там, в Караганде, тьфу ты, в Кургане, нет. Где она может быть? Думай!

Старую телефонную книжку отработали вдоль и поперек. Они звонили давно забытым приятелям в Ленинградской области, будили тети-Любиных родственников на Херсонщине и дяди Антона на Брянщине, всполошили бывшую мамину одноклассницу в Израиле, разбудили Алису в Лондоне.

Подала надежду старая соседка, переехавшая к дочери в Подмосковье, которая отвечала утвердительно, но потом, когда трубку взяла дочь, выяснилось, что у бабушки глубокий маразм.

Они обзвонили полпланеты и бывшее пространство СССР. Оказывается, даже у такого малообщительного человека, как мама, за четверть века накапливается куча знакомых.

Мужской ум устроен сложно. Тот, кто должен был стоять во главе списка, — ближайшая подруга мамы тетя Люба, — оказался в самом конце.

— Любаня, извини, что разбудил. — У Сергея едва ворочался язык. — У тебя Киры нет? Что значит «где»? В соседней комнате. Нет? Люба!

Она пропала сквозь землю!

От усталости и нервного напряжения Сергей стал выражаться в духе самой Любы. Раньше он безуспешно пытался ей подражать, а теперь получалось само собой:

— Под видом предлога скрылась в неизвестном направлении. Не пьяный я! Как выражаюсь? Себя бы послушала! Даю трубку Лешке.

— Тетя Люба! — строго спросил Лешка. — Вы знали, что моя мама в положении? В смысле — ждет ребенка?

Второй раз за вечер Леша услышал горький и протяжный стон:

— Своло-о-очь!

— Понимаю это как самокритику? — спросил Леша.

— Да, мальчик мой! — хлюпала носом тетя Люба. — Ведь она мне звонила! Ведь призналась!

Ты знаешь, каково твоей матери признаться! А я!

Ох, сволочь! Ох, подружка подколодная! Это, Лешенька, от зависти. От мерзкой бабьей зависти!

— В смысле? — смущенно крякнул Леша. — Вы тоже.., как бы хотели бы?..

— А вот это не твоего ума дело!

— Тетя Люба! Объясните мне, неумному, что делать, когда мама надумала рожать и при этом скрылась в неизвестном направлении?

— Лешенька, не горячись! Климакс — очень тяжелый период, по себе знаю.

— Тетя Люба, желаю вам здоровья! Но время ли его сейчас обсуждать?

— Я про климакс у твоей мамы. Она мне звонила, рассказывала, как у нее протекает…

— Стоп! — перебил Леша. — Тетя Люба! Вы путаетесь в показаниях. Даже мне известно, что при климаксе не рожают, а совсем наоборот. Вы утверждаете, что мама вам звонила и делилась беременностью в климаксе? У меня башню срывает, в смысле — голова кругом. Тетя Люба! Это все равно что сказать, будто солнце светит ночью.

— Ночью светит луна.

— Спасибо за подсказку! Тетя Люба! Что с моей мамой и где она?

— Не знаю, — честно призналась любимая мамина подруга.

— Так! По количеству голосов побеждает беременность. Климакс отменяем.

Сергей слушал их разговор, не выдержал:

— Что за ерунду вы несете? Луна! Климакс! Дай мне трубку!

Леша трубку не отдал, сказал в микрофон:

— Папа тоже за беременность мамы.

— Его рук, то есть.., не рук дело?

— Не его.

— А чье?

— Ответ на этот вопрос всех остро интересует, но он не главный. Принципиально важно выяснить, куда мама сбежала.

— Ко мне не бросилась! — с упреком произнесла тетя Люба.

— Еще варианты? Поставьте себя на ее место! — требовал Леша. — Куда бы вы рванули в такой ситуации?

— В Швейцарию.

— Тетя Люба! — осуждающе воскликнул Леша. — Поставьте себя на РЕАЛЬНОЕ мамино место!

— Моим в Херсон звонили?

— Звонили. А также в Брянскую область, по всем долям и весям, разбудили массу народа. Мамы нигде нет.

Сергей подумал о телефонном счете на громадную сумму, который не замедлит нарисоваться.

Можно было бы не платить, телефон — не первая необходимость. Но автоматически исчезнет Интернет, а это уже серьезная потеря. Одернул себя мысленно: занимается крохоборством, когда с Кирой неблагополучно! Придется написать статью об эротических пристрастиях русских поэтесс Серебряного века. Давно просят и гонорар сулят большой — триста долларов. За демонстрацию чужого грязного белья хорошо платят, даже если этому белью сто лет.

— Ладно, теть Люб, — подвел итог Леша. — Извините, что побеспокоили!

— Я тебе извинюсь! — вспылила тетя Люба. — Я тебе так извинюсь, мало не покажется! Постыдился бы! Разве я вам чужая? Завтра вылетаю! Ой, лышенько! — простонала тетя Люба. — Там ведь зима!

Как я ненавижу зиму!

Леша положил трубку. В дверь позвонили. Он бросился открывать, вдруг подумав, что это мама пришла. Но за порогом стояла девушка в распахнутом пальто. Полы пальто опускались почти до щиколоток, а юбка на девушке была ультракороткой. Длинные стройные ноги смотрелись театрально — в обрамлении раздвинутого занавеса пальто и с оборкой юбки вверху. Ноги Лешка отметил сразу, хотя глаз не опускал и смотрел девушке в лицо.

Она смущенно спросила:

— Сергей Викторович дома?

— Света? — послышался из-за спины голос отца.

— Простите за поздний визит! — торопливо говорила Света. — Проходила мимо, вижу свет горит…

Врала она неумело, а краснела очень натурально.

— Проходи! — пригласил Сергей Викторович.

Что ему оставалось делать? Прогнать влюбленную в него девушку, которая наверняка сторожила под окнами, терзалась и заявилась в двенадцать ночи?

Сергей помог ей снять пальто. За спиной у Светы произошел молчаливый диалог.

«Кто это?» — спросил глазами Леша, кивнув на девушку.

«Неужели не понятно?» — так же, не открывая рта, ответил отец.

«Ну! Дает мой антиквариат! — мысленно возмутился Леша. Антиквариатом он называл родителей. — Маман рожать собралась! К папаше девицы шастают!»

— Знакомьтесь! — произнес Сергей Викторович.

— Светлана.., аспирантка, — первой представилась девушка.

— Алексей, аспирант!

— Мой сын, — добавил Сергей Викторович.

— Очень приятно! — Света отчаянно старалась не показать, как шокировал ее возраст сыночка.

— А уж как мне приятно! — усмехнулся он.

— Лешка! — одернул отец.

— Я принесла вам главу диссертации, — сконфуженно соврала девушка.

Лешка выразительно посмотрел на часы:

— Самое время обсудить научные проблемы.

— Лешка! Заткнись! Света, проходите в комнату!

— Там слегка не убрано! — крикнул Леша в спину девушке. — Не обращайте внимания, творческий беспорядок. Но можно и убрать.

— Хорошо! — покорно кивнула Света, не оборачиваясь.

— Это не твое дело! — злым шепотом проговорил отец.

— Про не мое или не моего ума дело, — также шепотом ответил Леша, — я слышу весь вечер. Но видишь ли, трудно оставаться в стороне, когда у антиквариата крышу сдувает и чердак течет! — Он снял с вешалки куртку и стал одеваться. — Кстати, девушка как? Не в положении? Для полноты картины было бы самое то! Мамочка мне подарит сестричку, а папочка — братика. Плюс мой сын от родной жены! Можно открывать семейные ясли для дядюшек и внуков.

— Не паясничай!

— До свидания, папуля!

— До свидания, сынок! И не думай о нас с мамой плохо!

— Я думаю о вас исключительно хорошо! — Лешка не скрывал злой иронии.



Леша ехал в метро и пытался вспомнить поговорку про маленьких детей и маленькие проблемы, соответственно большие проблемы у больших детей. Получалось не в рифму, а должно быть складно. Почему народная мудрость не отметила того факта, что взрослые родители тоже фортели выбрасывают?

«Папа мой — ловелас, давит девок, как „КамАЗ“! — рифмовал Лешка. — Вот еще: папа юбку заприметит, территорию пометит; мой отец — молодец, держит твердым огурец».

А что ты хотел? Чтобы он монахом жил, когда мама ушла? Не старый мужик, если принять за старость девяностолетний рубеж. Столько мужики не живут, максимум — до семидесяти. Отцу осталось двадцать лет. Чертовски много! Пусть размножается! Неприятно, что его на малолеток тянет. Не мог постарше найти! Мило! Иметь мачеху ровесницу собственной жены! Девочки подружатся. Ему бы богатую глупую тетку, чтобы на полное содержание и пансион взяла. Почему обязательно «глупую»?

Пусть будет неглупой, умные и очень умные тоже отцу в рот с замиранием смотрят. Но ему подавай аспиранточек!

Допустим, если бы вместо Светы-конфеты к отцу заявилась средней упитанности дама бальзаковского возраста, я бы так взыграл? Ответ: не взыграл. Следствие: мне не нравится, что отец топчет мое поле! Хотя я сам в ближайшее время в поля не собираюсь, все равно обидно! А какие ножки у Светы! Класс! Но у Лики краше…

Отец не пропадет, а мама… Про нее Леша стишков не сочинял, хотя эту привычку помнит с детства — рифмовать какое-нибудь слово или развеивать неприятную ситуацию с помощью ямба и хорея.

Как ни крути, за его благородным порывом найти беременную маму пряталась досада на нее.

Такое учудить! Подлянку подложить! И не сказать!

Она не сказала, потому что знала: сыночек, мягко говоря, не возрадуется. Мама считает меня трусливым эгоистом? Но ты же в самом деле чуть Лику с пылью не смешал, когда она правду на свет потащила! Что и требовалось доказать! Как мама и ожидала! Она просто ушла в сторону, чтобы избавить сына от неприятной сцены проявления собственной ничтожности.

— Мама, спасибо! — громко вслух произнес Леша.

Сидящая напротив женщина, очевидно с вокзала, с чемоданами, боязливо прижала их к себе.

Леша встал, ему нужно было выходить на станции пересадки.

— Кричать буду! — агрессивно предупредила женщина, пытаясь затянуть на колени чемодан. — Только тронь!

— Кричите! — усмехнулся Леша. — Только разве кто услышит?

А потом он совершил необъяснимое. То, что хотел бы выкинуть из своей памяти, но из жизни уже не выкинуть. И ведь как стеклышко трезвый!

Далась ему эта тетка! Он бы еще в детский сад наведался силу показать! Порыв! Если бывают благие порывы, то и неблагие встречаются. Таковой Лешу, благодаря пережитому и прочувствованному, как способ эмоциональной разрядки, наверное, и застиг.

Он вдруг поднял руки, растопырил пальцы и стал пугать тетку, как пугают детей, на полном серьезе.

— Ух! — качнулся вперед. — Ух! Забодаю!

Женщина громко заверещала. Поезд остановился, Леша опомнился, бросился в открытые двери.

— Биндюжник! — крикнула ему вслед гостья столицы.

Тети-Любины родственники пели песню со словами: «…и все биндюжники вставали, когда в пивную он входил…». В детстве Леша думал, что биндюжники — вроде викингов, мужественные искатели приключений. И ему хотелось стоять, как биндюжнику, у штурвала в бурю, вести корабль в кромешной тьме, когда море неотличимо от неба и только вспышки грохочущих молний на секунду освещают страшную стихию шторма. И однажды в разговоре с мамой он назвал Крузенштерна великим биндюжником. Мама долго смеялась, а потом объяснила, что биндюжниками в Одессе называли портовых грузчиков, они же амбалы. Со временем оба слова стали определениями для физически сильных, но умственно невыдающихся мужчин.

Никакой романтики!

Леша шагал по переходу и казнил себя: гимназист припадочный, хрен в тесте, сопля в сиропе! Полагал, что ты крутой и умный? А ты — биндюжник!

Когда садился в поезд, сам себя успокоил: поругали мальчика, и хватит! Думаем конструктивно.

Дано: две по-разному, но горячо любимые женщины. По условию задачи обе беременные. Вопрос: как ты их прокормишь? Начинаем рассматривать варианты решения. Первый: быстро защититься, подрядиться вести спецкурсы и заняться репетиторством. Ответ не сходится. Раньше чем через год защититься не удастся. Приличная диссертация зреет медленнее, чем ребенок в утробе матери. Как в жизни все не правильно устроено! Значит? Да!

Уходим в бизнес. Егору Хмельнову, тети-Любиному сыну, позвонить, спросить, по-прежнему ли его предложение в силе. Если Егор упрется рогом, то к дяде Антону. Честно обрисовать ситуацию и попросить о доходном месте. У кого-то из русских классиков пьеса, кажется, была «Доходное место».

Таковое и мне требуется.

Леша едва не взвыл от тоски, представив себя каждый день в костюме и при галстуке, в девять утра приезжающего в офис, раздувающего щеки и с умным видом ерунду катающего.

Мама рассказывала. Она была на вечере встречи одноклассников. Там один дядька напился и разоткровенничался с ней. Он медицинский закончил, работал хирургом долго и плодотворно. И жил кошмарно: с женой, двумя дочерьми, родителями и еще какими-то родственниками в маленькой квартире. Не то что по очереди спали, но близко.

А потом предложили хирургу хлебное место в американской фармацевтической фирме. Сменил он скальпель на шариковую ручку и зажил припеваючи: квартиру купил, машину, дочерей и жену одел и прочее. А плакался, что снится ему операционная, и в деталях: как входит, моет руки, надевает с помощью сестры стерильный халат и перчатки, а на столе лежит больной, уже в наркозе, и сейчас — вот самое главное, возбуждение любимого дела — сейчас он подойдет и начнет… Просыпается в холодном поту, принимает душ, надевает свежую рубашку и едет на службу…

Тогда, разговаривая с мамой, они смотрели на эту ситуацию как на пример перекоса в оплате труда. Теперь, подъезжая к «Шаболовской», Леша вычислил другой аспект. Хирург задавил свое желание заниматься любимым делом и пошел рубить бабки, чтобы обеспечить семье прожиточный минимум. Он поступил как настоящий мужик. А родной отец не мужик, выходит? Папочка всю жизнь занимался тем, что ему интересно, и на пошлые материальные потребности семьи ему было чихать. Нет, это грубо. Отец не подонок, просто у него то место в мозгу, которое отвечает за сирых и слабых домочадцев, не развито. А у него, у Леши? Он сын своего отца, и ему чертовски хочется послать всех подальше, включая беременных маму и жену. К собирающимся появиться на свет детям он ровным счетом никаких бравурных эмоций не испытывает. Идиотскую работу в бассейне бросить, на полную катушку заняться наукой, на хлеб и воду перейти — только бы не отвлекаться на всякую ерунду.

Алексей шел по улице от метро к дому и мечтал, как бы хорошо зажил, будь сиротой и холостяком. Может, рвануть в Америку? Ведь приглашали!.. Будет сам себе кум королю, а им деньги присылать? Он представил одинокую Лику в родах, которых она страшно боится. А еще мама на том же месте и в той же муке! Папочка пребывает во внутренней эмиграции, а сын натурально дезертирует? Семейка на загляденье! Особым почетом пользуются мужчины.

Не выйдет! Он не сможет повторить пример отца, за который его презирал. Значит, уйти в академический отпуск, искать работу и забыть на время о науке. Когда встанут на ноги, можно вернуться. Пустые надежды! В науку — как в реку, второй раз войти нельзя.

ЛЕША 2

Он открыл дверь своим ключом. Несмотря на позднее время, Лика не спала.

— Ужинать будешь? — спросила она. — Мне надо с тобой поговорить.

— Ужинать не буду. Нельзя разговоры перенести на завтра? Я наговорился на месяц вперед. — Он решил, что Лика хочет узнать о результатах поисков. И отчитался:

— Кратко: место пребывания моей мамы не обнаружено.

Лика дала себе слово больше не иметь секретов от мужа. А тут такое обнаружилось!

— До завтра я не утерплю! — заявила она.



Лика знала, что Леша с отцом названивают во все концы. Муж предупредил, что задерживается. Лика решила провести параллельные поиски.

Она проверила оплаченные счета за междугородние звонки. Ни одного подозрительного или незнакомого номера. Забыв о стеснении и при этом испытывая своего рода охотничий азарт, Лика устроила обыск в комнате свекрови. Не знала конкретно, что ищет. Но ей казалось, что по какой-нибудь мелочи методом дедукции, как Шерлок Холмс или мисс Марпл, сумеет понять, куда уехала Кира Анатольевна.

В секретере обнаружилось много интересного.

Старые фотографии, черно-белые, родители Киры Анатольевны и она сама маленькая. Почему эти снимки хранились отдельно от семейного альбома, где подробно представлены этапы Лешкиного взросления? Школьные фото Киры Анатольевны.

Какая красивая девочка! Вот бы внук в нее пошел!

Шкатулка, обтянутая тисненой кожей, в ней сокровища: Лешкина прядь волос, перетянутая ниточкой, бирки, которые были у него на ручках в роддоме. Его первые рисунки. Самый древний: наверху заголовок: «8 Марта», ниже толстая корявая женская фигура с цветочком в руке, вокруг не то самолеты, не то птички и подпись: «ПАЗРАВЛЯУ ЛУБИМУЮ МАМУ!» Лешкины школьные табели с оценками по четвертям. По русскому — стойкая тройка. Его открытки, очевидно присланные из пионерского лагеря. Стиль телеграфный и текст примерно одинаковый: все нормально, купаюсь, не забудь кормить моих рыбок.

Большая коробка со старой бижутерией: пластмассовые бусы, браслеты, потемневшие от времени из самоварного золота колечки и кулоны. У Лики тоже никогда не поднимается рука выкинуть ненужные украшения. Вот и хорошо! Девочка подрастет, будет с ними играть. Для нее эта коробка — все равно что сундук Аладдина.

Одна полка завалена папками с документами.

Старые счета за свет и телефон, свидетельства о праве собственности на квартиры. На две квартиры, отметила Лика, эту и кузьминскую.

Лика перебирала бумаги, открывала коробочки со старыми наручными часами и сломанными очками, выдвигала маленькие ящички секретера, где накопились ненужные, но оставленные на всякий случай вещи, вроде неполной колоды карт или фотонегативов. Искомой подсказки не обнаруживалось.

В прикроватной тумбочке тоже ничего интересного не нашлось. Оставались платяной и книжный шкафы. Лика распахнула дверцы платяного. Внизу под платьями на плечиках друг на друге стояли четыре коробки из-под обуви. «У Киры Анатольевны столько новой обуви?» — удивилась Лика и подняла крышку верхней коробки.

Эта была не обувь! Письма! Десятки или сотни писем! Лика вытащила коробки, села на кровать и принялась читать.

Через некоторое время Лика вспомнила, что на антресолях тоже хранятся такие коробки, перетянутые крест-накрест веревкой. Достала стремянку, приставила ее к антресолям и полезла наверх, боязливо приговаривая: «Только не свалиться! Только не загреметь!» Коробки стояли в дальнем углу.

Чтобы их достать, применила лыжную палку, которой поддевала веревки и тащила коробку к себе.

С каждой коробкой Лика осторожно спускалась со стремянки, относила добычу в комнату и возвращалась за следующей. Наконец, Лика достала все.

Двенадцать коробок! Сходила на кухню, выпила водички и продолжила чтение.



— Иди сюда! — потянула Лика мужа за руку в комнату свекрови. — Видишь?

На тахте плотными рядами стояли коробки.

— Ты решила обувью затовариться? — удивился Леша.

— Это не я! Это твоя мама! Оно не обувь. Оно…

Лешка, крепись.., письма. Лешка, спокойно! Письма любовные.

Лика стала открывать крышки, и он действительно увидел штабеля конвертов. Лешка нервно икнул. Родители не перестают подбрасывать ему сюрпризы!

— И сколько… — спросил он. — Сколько у моей мамочки было любовников? Батарея? Взвод? Дивизия?

— Как тебе не стыдно! — возмутилась Лика.

— Надо полагать, кто последний, тот и папа?

— Писал один! Тридцать лет! Вообрази! Они даже не виделись ни разу!

— Ага! А ребеночка он ей по переписке заделал?

— Такие слова о маме! — осудила Лика. — Леша!

Я почти все прочитала. Все — невозможно, а некоторые конверты вообще не вскрыты. Дениска марки собирает, — отвлеклась Лика, — можно со старых конвертов для него снять? Ой, я не о том! Извини! Пошли на кухню, выпьешь чаю и спокойно поговорим!

Леша покорно поплелся за женой. Сегодня на определенную зону в его голове обрушилось слишком много ударов. У отца этой зоны (для бытовых невзгод) не было вовсе, а у Лешки имелась.

Но маленькая! И теперь она онемела от побоев.

Казалось, его ничто в жизни более поразить или удивить не может. Например, приходит теща и заявляет, что она израильская шпионка. Нормально! Главное, чтоб не беременная! Папа женится, мама на сносях, у свекра побочный сын. Кто следующий?

Тетку в метро напугал. Зачем? Как пубертатный отморозок, который соседям обивку на двери режет. Выход негативной энергии. Но сейчас он чувствовал полное отсутствие энергии, как положительной, так и отрицательной.

Отупевший от избытка информации Лешка пил чай, Лика пересказывала содержание писем. Какой-то трепетный учитель физики, потом завуч, потом директор. Этапы большого пути в городе Алапаевске Свердловской области. Лике не терпелось изложить подробности, Лешку от них тошнило.

— Ответь мне просто, — перебил он жену. — Мама от этого писаки понесла?

— Я много размышляла. Лешка! Никак не сходится! Дата последнего письма — за месяц до ее отъезда. Он говорит в письме…

— Не важно!

— И я предполагаю, что другой мужчина, который звонит…

— Хватит мужчин! На сегодня список постельных кандидатур моих родителей исчерпан! Вопрос: могла поехать мама к директору школы?

— Нелогично, — покачала головой Лика. — Быть беременной от одного мужчины и отправиться к другому? Хотя…

— На нет и суда нет. Я иду спать! — поднялся Леша. — В жестком диске, — он постучал себя по голове, — полнейший сбой и конфликт программ.

Надо форматировать. Но завтра!



На следующий день утром он не успел «перезагрузить жесткий диск», как позвонила мама:

— Сыночек? Как ваши дела?

— Ты! — заорал Лешка. — Ты где?

— Почему ты кричишь? Что-нибудь случилось? — встревожилась мама. — С Ликой?

Леша постарался взять себя в руки и почти спокойно спросил:

— Мама, где ты находишься? Лика в ажуре, — Ты же знаешь, у моего брата…

— Не ври! — снова закричал сын. — Тебя там нет! Я звонил! Маман! Мама! Алло! — Он дул в трубку. Так глупо поступали в старых фильмах первые пользователи телефонов. — Алло! Отвечай!

— Как она себя чувствует? — подсказывала Лика, стоящая рядом.

— Как ты себя чувствуешь? — повторял Лешка.

— Не беспокойся обо мне, — наконец ответила мама. — Я позвоню позже.

— Когда?

— Не знаю. Берегите друг друга!

И положила трубку. Не обращая внимания на короткие гудки, Леша еще некоторое время звал маму и ругался.

— Как ты разговаривал! — упрекнула Лика. — Орал как припадочный! Все испортил! Дурак! Почему не дал мне трубку? Я должна передать Кире Анатольевне информацию.

— Какую информацию?

— От мужчины, который постоянно ей звонит.

— Который с эпистолярным наследием?

— Нет, другой!

— Лика! — едва сдерживая ярость, проговорил Леша. — Иди к.., иди на кухню, приготовь завтрак.

Пожалуйста! — гаркнул он. — Не мешай мне!

Лика никогда не видела мужа в таком бешенстве. Точно другой человек, незнакомый и опасный. Она испугалась, проглотила упреки, которые вертелись на языке. И странным образом вдруг остро захотелось ласки от этого родного-незнакомого мужчины. В участках тела, которые, по идее, должны отдыхать и настраиваться на деторождение, стало тепло и сыро.

Вместо того чтобы, как приказано, идти на кухню, Лика подошла к мужу, села на колени и поцеловала в шею. Лешка не отзывался. Кажется, едва сдерживался, чтобы ее не сбросить. Но его каменность еще больше распаляла. Лика силой, превозмогая напряженные мышцы его шеи, откинула мужу голову и прижалась к его губам в долгом поцелуе. Ей остро хотелось ответной страсти, и в то же время было забавно и любопытно. Одно дело дать конфетку бобику на задних лапках, и совсем другое — сделать шелковым дикого зверя. Почувствовать свою женскую власть над мужчиной не когда он сам только и жаждет, а Лешка жаждет почти постоянно, а когда все его мысли и стремления за тысячу километров.

Лешка расслабился и обмяк. Подхватил жену на руки, продолжая целовать, перенес на кровать…

Через час они лежали на кровати голые, довольные и обессиленные.

— Совратительница! — ласково буркнул Лешка. — Я собирался звонить на телефонную станцию, узнать, откуда был звонок.

— Так звони!

Лике хотелось легко и весело, под стать настроению, вскочить с кровати и поскакать на кухню. Попробуй легко и весело подпрыгнуть с таким животом! Она перевалилась на бок и медленно поднялась, охая и поглаживая поясницу.

— Лешка! Если я когда-нибудь по доброй воле, без беременности, растолстею, застрели меня!

— Договорились! — пообещал муж.

Лика готовила завтрак, Леша терзал АТС.

— Мне нужно срочно узнать, — говорил он, — откуда звонили на наш телефон сорок минут назад, нет, час назад.

— А кто вам звонил в прошлом году — не надо?

— Послушайте, девушка! Это очень серьезная ситуация, и мне крайне важно узнать географическую точку.

— А биологическую? — На том конце явно потешались. — И я давно не девушка!

— Бабушка! — Леша злился, но не в той степени, что после разговора с мамой. — Добрая бабушка!

Подскажите мне, как вычислить искомый город?

Телефонистке обращение «бабушка» явно не понравилось. Не угодишь! Голос прорезался сухой и казенный, как у справочной-автомата:

— Телефоны на прослушивание ставятся только с санкции прокурора. Всего доброго! — и отключилась.

— Иди завтракать! — позвала Лика.

Леша ел омлет, жевал бутерброд, пил кофе и сосредоточенно о чем-то думал, разговорами жену не развлекал. И хотя он в своих мыслях был далеко, теперь Лика не желала его соблазнить. Ей хотелось поделиться своими открытиями: рассказать про бобика и дикого зверя, про свои неожиданные эротические желания. Выдвинуть мысль о необычайной сложности женского созревания: потрясения при первых месячных и страшные откровения подруг — теперь ты можешь забеременеть. Мальчики вызывали почти ужас, у них есть такая штучка, вытащат — и ты готова. То, что Лешке казалось простым и естественным, потребовало от Лики большой воли, как при прыжке в воду с высокой вышки, только зажмурив глаза. И прыгнула она в эпицентр взрыва, который создал новую вселенную. Окружающий мир окрасился в новые краски и цвета, в человеческих отношениях увиделся многоуровневый фундамент. А потом новое потрясение: будет ребенок, она его вырастит внутри себя!

И вот уже нравится невообразимо примитивное: ходить, качаясь, уткой, рассматривать себя в зеркале, часами болтать в интернетовском чате о сущих пустяках, вроде вывернувшегося на выросшем животе пупка.

Лике хотелось говорить, но она не открыла рта, потому что видела — Лешке не до ее бабских откровений. Можно обидеться, можно понять. Выбираем понять. И опять про женское развитие!

Рассказать ему, как научилась глотать обиду, им не замеченную. И быть в стороне, когда не до нее.

Принять, что он может быть без тебя, — самое сложное.

Настроения жены Леша не уловил и даже забыл поблагодарить за завтрак. Вернулся в комнату. Он решил разыскать однокурсника, который после университета, имея непрофильную специальность физика, с ходу пошел работать в ФСБ.

Ходили слухи, будто все студенческие годы парниша стучал на них в органы. Только что можно по нынешним временам выстучать? Не Первый концерт Чайковского и даже не польку Шопена Самые ядреные диссиденты сидят в телевизоре — стучи не хочу.

Однокашника звали Илья. Чтобы узнать его номер телефона, Леше пришлось сделать восемь звонков.

Лика мыла посуду и думала: «Тридцать процентов современного общения — телефонные разговоры. Нет, пожалуй, все восемьдесят процентов, если присовокупить Интернет и электронную почту Проще жить без глаза, чем без телефона. Не будь телефона, Лешке бы пришлось целый день бегать по Москве и опрашивать приятелей. Очень удобное изобретение! Муж не расстается с ним вторые сутки. Со мной он подряд столько не разговаривал.

Ревную мужа к телефону? Больше не к кому? Еще есть его наука. Кого он больше любит, меня или науку? У нее, конечно, имеются достоинства: загадочная, непознанная, сулящая открытия. Но при этом старая и для всех одна! Я же у Лешки единственная…»

— Что ты делаешь? — раздался рядом голос мужа.

— Посуду мою!

— Ты моешь ЧИСТУЮ посуду!

— Ой! Задумалась.

— Опять?! Сиди сегодня дома! — приказал он. — Не ходи в институт! Чего доброго, задумаешься на проезжей части.

— При одном условии. Скажи, подтверди, что я тоже женщина загадочная и сулящая открытия.

Леша решил, что под «тоже» имеется в виду его мама, поэтому он показал жене кулак;

— Только попробуй посулить!

Лика обиделась.

Леша уехал на встречу с Ильей. Договорились через полчаса у «Детского мира» на Лубянке.

Только закрылась за мужем дверь, зазвонил телефон. Это был настырный Волков, добивавшийся Киры Анатольевны. Голос у него — злой и раздраженный. Немотивированная злость, подумала Лика, — половой признак мужчин. Они заводятся по ничтожным поводам. Все, кроме папы. Папа заводится по мелочам.

— Понимаю, — говорил Волков, — что надоедаю вам звонками! Но я убедительно! — прогремел он (Лика подумала: наверное, большой начальник) и раздельно повторил:

— У-бе-ди-тель-но! Прошу вас сказать мне, где Кира Анатольевна и как с ней связаться? Только не говорите снова, что не знаете! Я вам не верю! Хватит играть в прятки!

— Хватит, — согласилась Лика и предложила:

— Давайте встретимся? У меня на ваш счет есть некоторые предположения. Вы их подтвердите или развеете. Но это не телефонный разговор.

— Хорошо! — после недолгого молчания произнес Волков. — Где?

— Приезжаете на станцию метро «Шаболовская», переходите улицу и двигаетесь вправо пятьсот метров до маленького кафе. А я пройду дворами, сегодня обещала не переходить проезжую часть.

— Что обещали? — удивился Волков.

— Не важно. Во сколько?

— Раньше восьми вечера я не освобожусь.

«Леша уже будет дома, — подумала Лика, — ему моя авантюра может не понравиться. Такие все занятые! Нам остается только подстраиваться?

Чуть что не по-вашему, кулак к носу?»

— Или в течение двух часов! — заявила она решительно. — Или никогда!

Волков тяжело дышал в трубку. Лика почти физически чувствовала его мыслительные усилия: разгребает дела, переносит их на другое время, ищет занятой человек свободное окно в своих трудах.

— Через сорок пять минут я буду на месте, отозвался наконец Волков.

— До встречи! — попрощалась Лика.

Назло всем мужчинам и в первую очередь Лешке задержаться на полчаса? Пусть ждет! Но Лика знала, что этому мстительному порыву не суждено сбыться и она придет в кафе до намеченного времени.



На курсе у Ильи было прозвище Бескорыстный. Присвоено от противного, потому что Илюша был корыстен по-детски неприкрыто. Ведь это только в детстве на просьбу: «Дай конфетку!» нормально услышать: «А ты мне что?» Но Илюшу попроси: «Дай лабораторную скатать!» — обязательно потребует компенсации: «А ты мне свою бейсболку?» И при этом за пять университетских лет Илюша скатал у Лешки огромное количество лабораторных и прочих решенных задач. Именно бескорыстно. Но Илюша — улица с односторонним движением, чужих благодеяний он не помнил.

Выслушав просьбу Леши Смирнова: определить, откуда звонили на домашний телефон, Илюша рассмеялся:

— Ну, вы, народ, даете! Вы считаете, что мы в ФСБ всесильны!

Самодовольное выражение лица Илюши говорило о противоположном: «Да, народ, мы всесильны!»

— Очень тебя прошу! — мучился от унижения Леша. — Очень нужно!

— Ты знаешь, как устроена работа АТС? — кривлялся Илья. — Подсказать?

— Там в сервере могло остаться!

— Если телефон стоит на прослушке.; Твой стоит?

— Ты мне ответь! — огрызнулся Леша и тут же сбавил тон:

— Хороший техник может вытащить!

— Хорошие техники уже давно за бугром. Кстати, почему ты не слинял? Ведь предлагали? Контакты поддерживаешь?

— Нет! Илья, ты мне поможешь? — прямо спросил Леша.

— Кого ты, собственно, вычисляешь? И почему?

— Мать! — признался Леша. Это прозвучало как ругательство, и он поправился:

— Свою родную маму.

— Не понял!

— Дело в том, что она.., как бы заболела.., тяжело. И уехала.

— Помирать?

— Не исключено.

— Старик! Радуйся! У меня бабушка полгода пластом лежала, от рака умирала. Еще то удовольствие! Она, конечно, меня вырастила и все такое прочее, но это еще не повод свою жизнь гробить и застарелой мочой дышать.

Леше остро захотелось дать ему в морду. Леша засунул руки в карманы, чтобы не сорваться.

Они разговаривали, прогуливаясь. В данный момент шли по Кузнецкому Мосту.

— Я не обедал, — сказал Илья и кивнул на витрину ресторана. — Зайдем?

— У меня полтинник в кошельке.

— Значит, не зайдем, — разочарованно сказал , Илюша. — Хоть чебурек купи?

Леша купил ему чебурек и стакан воды. Они сидели на скамейке около ЦУМа. С набитым ртом Илья рассказывал, что его служба «и опасна, и трудна», очень секретна, а несознательные приятели постоянно лезут с глупыми просьбами: то долг помоги вернуть, то соседа-буяна приструни, то посодействуй против бесчинств милиции. Скоро дойдет до того, что будут просить пропавшую собачку искать.

И тут же, не замечая противоречия, поведал, как у одного генерала-начальника пропал пес, Лабрадор.

— Всех на уши подняли. Через сутки нашли, — гордо поделился Илья.

— Понятно, — усмехнулся Леша, — генеральский Лабрадор — не чета рядовой шавке.

— Верно! — без всякого намека на иронию согласился Илья.

— Давай переведем наш разговор, — предложил Леша, — на коммерческую основу. Сколько ты хочешь за сведения, о которых я прошу?

Илья вновь заговорил о служебных трудностях, о том, как непросто ему будет получить нужные санкции. Но есть выход. Леша заявляет, что его домогаются заокеанские плохие дяди. Пишет заявление и еще одну бумажку подписывает о сотрудничестве. Так, мелочь. Время от времени сообщать, чем научная общественность живет. Телефон ставят на прослушку.

У Леши снова зачесались кулаки. Он их не распустил, ради мамы даже не послал Илюшу далеко и энергично. Только процедил:

— Мне это не подходит. Не вербуй!

— Хозяин барин, — пожал плечами Илюша.

— Сколько ты хочешь в тугриках? — спросил Леша.

— Взяток не беру.

— Сколько?

— У тебя, случайно, компьютера нет нового?

Портативного лап-топа? Лишнего и навороченного?

«Аппетиты, однако! — мысленно присвистнул Леша. — Верных полторы тысячи баксов! Займу у научного руководителя».

— Будет тебе компьютер.

— Запиши свой телефон и все данные мамочки.

Илья тщательно вытер бумажной салфеткой губы и пальцы, скомкал салфетку и бросил на землю, хотя рядом стояла урна.

Когда-то в детстве мама говорила: «Верный признак некультурного человека — мусорить другим людям. Он не наклонится, чтобы поднять недоброшенное до урны, он выбрасывает окурки из окна квартиры и автомобиля. И еще: у таких плохо с орфографией и пунктуацией».

Леша писал с ошибками и половины нужных запятых не ставил. Следовательно, он наполовину культурный. Аккуратностью излишней не страдает.

Но жлобов, которые гадят вокруг себя, с детства ненавидит!

Илья подал руку для прощания. Пришлось ее пожать.

— Следи за пунктуацией! — сказал Леша.

— Это прикол новый?

— Вроде того.

— «Следи за пунктуацией», — повторил Илья. — Типа: контролируй морду лица и не пукай? Клево!

Запомню.

Они пошли в разные стороны. Илья — в контору на Лубянке, Леша — к метро у Большого театра.

ЛЮБА

Звонок Сергея и Леши прогнал сон. Люба стала собираться в дорогу. Была глубокая ночь, и требовался максимум физических действий. В противоположность Кире, которая, получив удар судьбы, каменела и замыкалась. Люба в моменты переживаний развивала бурную активность. Если бы она сидела опустив руки, то, наверное, умерла бы от разрыва сердца.

Люба сняла постельное белье, собрала из многочисленных ванных полотенца и отнесла все в подвал, где стояли стиральная машина и сушилка. Запустила машину, вернулась, достала из кладовой чехлы и стала закрывать мягкую мебель.

Чехлы скоро закончились, в ход пошли простыни.

Диваны и стулья, покрытые простынями, смотрелись похоронно-печально. Пришлось открыть бар и выпить пару рюмочек «Пало».

«Точно на год уезжаю. Зачем все укутала? — спросила себя Люба, оглядываясь по сторонам. И ответила:

— Чтобы действовать!»

Она положила на кровать чемодан и стала его заполнять. Потом второй чемодан… Если бы собиралась в спокойном состоянии, то не набрала бы столько вещей. Но сейчас казалось: надо все. Люба напрочь забыла, что в Москве есть и фен, и банный халат, и шампуни, и комнатные тапочки, что летние босоножки ей не понадобятся, а крем для загара не пригодится.

В пять утра Люба позвонила Хуану, велела срочно явиться и вызвала такси. Хуан пришел заспанный, по зимнему времени одетый в джинсы и рубаху, но в шлепанцах на босу ногу. Люба ни разу не видела его в носках, ботинках или другой приличной обуви.

Она перечисляла, что нужно сделать и как следить за домом. Хуан протяжно зевал и повторял:

— Си, сеньора! Но сэ преокупэ (не беспокойтесь).

— Я мучо преокупэ (много беспокойтесь). Ты, болван, знаю, будешь целыми днями тут на диване валяться и телевизор смотреть!

— Но сой (я не) волван! Какой есть период, сеньора?

— Не знаю, может, месяц меня не будет, а то и больше.

— Карашо!

— Смотри мне! — Люба погрозила пальцем. — Я буду телефонировать и экзаменировать!

— О'кей!

Оба знали, что понимают друг друга только при личном общении, львиную долю которого составляют мимика и жесты. А по телефону им разговаривать бесполезно, только с переводчиком.

В такси напряжение отпустило, и Люба соснула. Очнулась, когда подъезжали к аэропорту в столице Майорки, городе Пальма. Таксист вежливо осведомился, куда летит сеньора. Услышав «в Москву», он почтительно отозвался о русской зиме и вспомнил Сибирь.

— Сибирь! Будь она неладна! — простонала Люба.

Прилетев в Барселону, Люба не пересела на московский самолет, а отправилась в меховой салон.

Как будет «шуба» по-испански, а также «норка», «песец» или «каракуль», она не знала. Поэтому таксисту объяснила: вези меня в самый дорогой магазин, где много толстых пальто из кошек и собак (эти слова она знала). Взгляд таксиста, который Люба поймала в зеркале, был полон почтения и ужаса. Он пролепетал, что в Барселоне не шьют пальто из кошек. А вы, сеньора, из какой страны? Из России?

Там ходят в одежде из домашних животных? Люба не знала, как сказать про диких животных, но решила, что «ядовитые» (а ядовитый плющ она отлично помнила) — это недалеко от диких. Услышав о странных привычках русских носить пальто из ядовитых животных, таксист еще более впечатлился.

Он привез Любу к дорогому салону, где были выставлены меховые модели по астрономическим ценам. Внес туда вслед за Любой ее чемоданы, тепло попрощался, получив щедрые чаевые.

Люба фасоны не рассматривала, для нее главным были теплосберегающие данные.

— Эту, эту и эту! — указала она последовательно на шубы из черно-бурой лисы, белого песца и норки, комбинированной с соболем.

Примерила — годятся. А дальше состоялся диалог, в котором участвовали три продавца, хозяин салона и Люба. Ее требования приводили меховщиков в состояние, близкое к обмороку. По мнению Любы, шубы — мех, шелковая подкладка и более ничего — годились на теплую португальскую и испанскую зиму. Люба полагала, что в них околеет в Москве. И просила подшить под подкладку двойной слой синтепона или ватина. Интересовалась, нельзя ли подбить шубы пухом, при этом использовала словосочетание «подушка и одеяло из утки».

Ей говорили про эксклюзивность моделей, в которых каждый шов — произведение искусства. А сеньора хочет все изуродовать?

— Зима! Инбьерно по-вашему. Понимаете? Сибирь! Холодильник! (Люба употребила слово, обозначающее именно холодильник как кухонную мебель).

— Импосибле (невозможно)! — заламывал руки хозяин ателье.

— Знаю я ваше импосибле! Посибле! Посибле!

Плачу! — достала платиновую кредитную карточку и выразительно помахала ею в воздухе.

У хозяина загорелись глаза. Но гордость кутюрье страдала, он чуть не плакал. Три продавца наперебой что-то втолковывали Любе. Они говорили быстро, она ничего не понимала, да и не старалась понять то, что не считала важным.

Любе пытались объяснить, что без вреда для изделия нельзя пришить к нему слой ваты, подкладку стянет, ее потребуется надставлять, а это значит — насмарку вся изысканная прежняя работа.

— Ну, вы меня утомили, олухи! — в сердцах проговорила Люба. — Бой а отро лугар (пойду в другое место)! Си 6 но (да или нет)? — Она снова показала кредитку и сделала вид, что прячет ее в сумочку.

— Си (да)! — сдался хозяин.

— Квандо (когда)? — спросила Люба.

— Эн дос семанас пуэдэ сэр (через две недели, может быть).

— Маньяна (завтра)! — непререкаемо заявила Люба.

— Но сэ пуэдэ (никак нельзя)!

— Нельзя слону жениться на блохе.

— Поркэ (почему)? — переспросил хозяин.

«Блохе» он услышал как «поркэ» и принялся быстро объяснять.

— Маньяна о нунка (завтра или никогда)! — перебила Люба. — Кэ прэсио (какая цена)?

Хозяин ателье достал калькулятор и принялся давить на кнопки. Он волновался, сбивался и повторял расчеты снова и снова. Наконец, робко протянул Любе листочек с окончательной цифрой.

Люба на нее не взглянула, чтобы не расстраиваться, отдала карточку и попросила вызвать ей такси.

Она поехала в отель. И совершенно забыла, что еще из аэропорта Барселоны позвонила мужу:

— Встречай, сегодня вылетаю!

— Что-то случилось? — напрягся Антон. — С детьми?

— Да. Но не с нашими, а которые еще не родились.

— Встречу! — пообещал Антон, у которого не было времени искать смысл в речах жены.

Антон встречал жену в Шереметьеве, даже купил цветы. С борта сошли пассажиры первого, бизнес-класса, прошли из экономического. Любы не было. Стюардесса сказала, что больше никого нет. Проверили списки пассажиров. Любовь Хмельнова в них не значилась.

Антон набрал ее телефон:

— Ты где?

— В Барселоне.

— А какого лешего я торчу в Шереметьеве?

— Не обижайся. Я решила шубку купить, то есть три шубки. Ты же знаешь, как я ненавижу морозы. А они недоделанные.

— Морозы?

— Шубы, какой ты непонятливый?

— В Москве плюс десять!

— Ужас! — передернулась Люба. — Завтра прилечу и такое тебе расскажу! Но у меня уже есть план!

— До завтра! — Антон сердито нажал на кнопку отбоя. — Возьмите! — сунул он букет в руки стюардессе.

На следующий день новый букет полетел на пол, потому что Любы опять не было. Два дня Антон ездит ее встречать! С учетом пробок на дорогах теряет по три часа времени! А жена не соизволит даже позвонить и сказать, что не прилетит! Ее сотовый телефон отключен. От злости собственный телефон Антон отправил вслед за букетом. Развернулся и зашагал к выходу. Охранник, сопровождавший Антона, поднял телефон и потрусил за шефом. По правилам охранник обязан идти впереди и высматривать подозрительные личности. Но когда Антон Егорович во гневе, ему лучше свою спину не показывать. Замешкаешься, может ниже спины пинка дать.

Телефон Люба не отключала, просто забыла подзарядить батарейку. Не вылетела в Москву, потому что шубы не были готовы. В меховом магазине она высказала, на русском и испанском, что думает о горе-портных. И пригрозила: если к вечеру шуб не будет, то сюда придут юристы. В странах с большим капиталистическим прошлым более всего боятся юристов, как усвоила Люба.

Она решила не терять времени, пройтись по магазинам и купить необходимое для младенцев. Два ребенка — это уйма вещей. Тот факт, что ныне в Москве все есть, глупо тащить из-за тридевять земель, Люба принимать решительно отказывалась.

— Это же импортное! — обычно говорила она, вручая подарки Кире.

— Отечественного давно никто не видел.

— Вот и я о том же!

Наука ухода за малышами и облегчения материнского труда с тех пор, как выросли Любины дети, шагнула далеко вперед. Появилось много диковинных приспособлений. Например, прозрачная пластиковая кастрюля, на дно которой кладутся бутылочки и соски и наливается немного воды.

Кастрюлю ставят на три минуты в микроволновку — и готово, все стерильно, никакого тебе нудного мытья и кипячения. Люба ходила по отделу товаров для новорожденных и спрашивала: это для чего? Прекрасно! Дайте две штуки. Продавец, которая сопровождала Любу, почуяв выгодную клиентку, заливалась соловьем. Да и безо всякой агитации Люба пришла в восторг от обилия веселых, трогательных вещичек. Ах, какие бутылочки для молочных смесей и пустышки! А распашонки, ползунки, кофточки, чепчики, одеяльца, простынки!

Костюмчики, комбинезончики, шапочки, пинеточки, ботиночки, носочки, слюнявчики! Памперсы, памперсы и еще раз памперсы. Специальная парфюмерия для новорожденных: шампунь, мыло, пена для ванн, присыпки, лосьоны, кремы, масло и даже дезодорант! Впрочем, такую глупость, как дезодорант. Люба не купила. Груднички пахнут сладко! Маникюрный набор для младенца, ватные палочки, салфетки сухие, салфетки влажные…

Люба давно не испытывала такого азарта при покупке вещей. Ей хотелось расцеловать каждый миниатюрный башмачок, трясти в воздухе погремушками. Точно вернулась в детство, играет в куклы, подбирает им наряды. И она остро завидовала Кире, которая на живую куколку будет все это надевать.

От собственных детей внуков не допросишься.

Наверное, начнут рожать, когда матери девяносто стукнет, она будет сидеть в инвалидном кресле и пускать слюни изо рта.

Продавец подвела Любу к отделу, где были выставлены прогулочные коляски. Это было чудо инженерной и дизайнерской мысли! В сравнении с ними луноход — колымага. Но Люба в сомнении покачала головой: коляски были достаточно большими. Точно подслушав ее мысли, продавец сказала, что они продаются упакованными в коробки, которые могут доставить вместе с остальными покупками прямо в отель; Люба приобрела две коляски.

Потом она плотно пообедала в ресторане, заглянула в лавку деликатесов за собрасадой, в галантерейном магазине купила три больших чемодана и кофр, приехала с ними в меховой салон. Поскольку из трех визитов во время двух Люба была при чемоданах, работники салона решили, что в Сибири дела совсем плохи. Ведь именно туда собиралась богатая русская дама, потребовавшая испортить великолепные меховые изделия.

Люба была прирожденной транжирой. Но долго этого не знала. Небогатое детство, скромная юность, подсчеты каждой копейки в первые годы семейной жизни. Но когда они с Антоном стали на ноги, обустроили квартиру в Сургуте, завелись лишние деньги, ведь зарплаты с северными коэффициентами платились немалые. Люба откладывать не умела, сберкнижка опустошалась во время каждого отпуска, который много лет проводили по одинаковой схеме: у Киры в Москве, у родных в Херсонской области и в Брянской.

— В санаторий поедем, — говорила Люба, — когда от старости заболеем и ноги протянем.

— Уже поздно будет, — возражала Кира. — В катафалке в санаторий не возят.

Часто, улетая после отпуска на Север, Люба занимала у подруги деньги, истратив свои до копеечки.

— Куда делись три тысячи рублей? — удивлялась Люба. — Как корова языком слизнула. Опять острая финансовая недостаточность и денежная непроходимость!

— Три тысячи! — поражалась Кира. — Бешеные деньги! Машину можно было купить! А ты все профукала! Не весь век на Севере жить будете! Надо экономить, откладывать на возвращение. Сама говорила, все так делают. Обещай начать новую жизнь. Я тоже начну! Я брошу курить, а ты бросишь…

— Только не мужа!

— Ты бросишь транжирить!

Перестраиваться Любе не пришлось. Антон стал зарабатывать много, потом очень много, потом немыслимо много. Даже Люба не могла все потратить. Но деньги, которые она очень любила за куражную свободу и возможность быть царски щедрой с родными и близкими, постепенно превратились во врагов. Они отдаляли от нее мужа, который уборочным комбайном катил по денежной ниве и не осматривался вокруг, ничего не замечал, Любу оттеснил на обочину. Деньги услали детей на учебу в престижную Англию и не отдали обратно. Люба ни за что бы не хотела вернуться в нищенскую молодость, но и счастья большая мошна не принесла. Это как искусственные клапаны в сердце — и без них загнешься, и с ними не в радость.

Люба тратила деньги, презирая их и одновременно не представляя, как может существовать без возможности позволить себе любой каприз.

Она была не лишена женской завистливой соревновательности. Когда банкирша Райка с соседней виллы установила у себя маленький фонтан «под античность». Люба свой бассейн обставила скульптурами безруких венер, бесштанных аполлонов, рогатеньких гермесов и амурчиков со стрелами.

— Точно стража или почетный караул, — покачала головой Кира, когда приехала в гости. — Плотно стоят.

— Тысяча долларов на квадратный метр, — подтвердила Люба.

Кира мягко пыталась выяснить, что произошло между Антоном и Любой, почему они, прежде неразлучные, могут месяцами жить друг от друга в отдалении. Кира спрашивала в свойственной ей деликатной манере:

— Ты не хочешь мне рассказать, что изменилось?

— У меня нет от тебя секретов, — отвечала Люба, — потому что ты их не поймешь.

— Затрудняюсь перевести эту фразу на логичный русский.

— Ты не представляешь, что такое большие деньги в первом поколении.

— Я читала Драйзера и Мамина-Сибиряка и знаю о тлетворных соблазнах капитализма теоретически.

«А я практически видела своего мужа, кувыркающегося в постели с двумя проститутками! — хотелось воскликнуть Любе. — Видеокассету какая-то добрая рука прислала, точно Антошка генеральный прокурор Скуратов. Хотели, чтобы я бурю подняла и мужу голову свернула. Но я на провокации не поддавалась. Новые приятельницы научили. Для них проститутки, соски их называют, — очень выгодный вариант. Точно одноразовые салфетки для мужа — высморкался и облегчился. А если заведется серьезная зазноба — опасность для денежек. С проститутками не заведется. Кира! Не могу я тебе объяснить, почему, пережив страшные минуты, я согласилась на поражение. По фактам ясно — из-за денег. По сути — ради Антона и детей. Я многое могу побороть, только не мужа и детей, когда сама на поверку такая же. Ты, Кира, однажды рассмеялась, когда я сказала: березовый сок с мякотью. Мол, такого не бывает — сок с древесиной. Милая моя подружка!

Бывает! Сок пополам с опилками!»

Они разговаривали, когда Кира после страшной аллергии и отравления начала поправляться. Люба сидела рядом с ее кроватью.

— Почему ты молчишь? — спросила Кира.

— Можно так: сказать: старый опытный камикадзе?

— Нельзя. Камикадзе — это одноразовый самоубийца.

Люба тяжело вздохнула. Не поймет ее подружка. И перевела разговор на другое:

— Будешь гадость из овсянки кушать? Нет? Давай поменяем врача? Найти такого, который разрешит тебе устрицы?

— И при этом не потребует повышенного гонорара?

— Вы ставите нереальные планы!

Кира подстроилась под ее настроение, они перебрасывались шутливыми фразами. Но в середине дурашливой болтовни Кира вдруг подняла руку, погладила Любу по щеке:

— Прости меня за назойливость! Но я все-таки скажу! То большое, здоровое и чистое, что есть в тебе, не могут уничтожить ни бешеные деньги, ни социальные извращения.

— Проститутки? — воскликнула Люба, полагая, что Кира внутренним чутьем увидела больную точку.

— Какие проститутки? — устало откинулась на подушки Кира. — Господи! Что тебе в голову лезет?

Я имела в виду перекосы в нашем обществе, когда вчерашние друзья оказались на разных финансовых полюсах.



В отеле Люба упаковала свой багаж. Получилось пять чемоданов, кофр, две коробки с детскими колясками, два больших фирменных пакета с шубами. Третью, из чернобурки, шубу Люба собиралась надеть. Плюс дамская сумочка.

Люба подняла трубку и долго объясняла бестолковому портье, что ей нужно или одно большое грузовое такси, или три обычных.

В итоге ей подали четыре машины. Ехала в аэропорт, как арабская принцесса.

В кассе билетов в первый и бизнес-класс на самолет «Аэрофлота» не оказалось. Пришлось довольствоваться эконом-классом. За каждое лишнее место багажа (положено только два чемодана) заплатила по сто с лишним долларов.

Люба уже многие годы летала исключительно первым классом и проходила через VIP-залы. Ее заботой было сесть в лайнер, а там встретят и под белы рученьки отведут к «мерседесу» последней модели.

Теперь же она в шубе, которая грела как переносная сауна, с двумя большими пластиковыми сумками (опять шубы) закупорила проход в самолете и выслушала в свой адрес много нелицеприятного.

Когда, наконец, устроилась в тесном кресле, которое в сравнении с первым классом было сиротским, Люба себя успокоила — три часа лету, выдержишь. Но злоключения только начинались.

В Москве самолет почему-то не подвели к коридору-приемнику в здании аэропорта, а отогнали далеко и трап подали не скоро. Далее предстояло садиться в автобус. В первый автобус Люба втиснуться не смогла, да и не рискнула. Навыки штурма общественного транспорта были давно потеряны.

Лил дождь. Не по каплям сыпал, а падал с неба стеной. Меховой головной убор Люба не догадалась купить. Через несколько минут ожидания на летном поле Люба выглядела так, будто на нее опрокинули несколько ведер воды. Прежде роскошная черно-бурая лиса превратилась в жалкую, мокрую, драную кошку. Воду шуба не пропускала — она ее собирала и впитывала, прибавляя килограмм веса в секунду. От тяжести у Любы подгибались колени, по лицу бежали струи. Она готовилась к морозам и никак не ожидала всемирного потопа. С головы по волосам холодная вода текла на шею, лилась за пазуху; смешивалась с горячим потом. И это было так же противно, как если бы холодные змейки заползали под одежду.

Подошел второй автобус. Забираясь в него, Люба наступила на полу шубы, споткнулась, сзади подтолкнули, она проскользнула в автобус на животе, распластавшись, стукнулась головой о ножку сиденья. Кто-то помог Любе подняться и пошутил:

— В самолете нужно не только пить, но и закусывать!

На паспортный контроль стояла громадная очередь, как раньше перед открытием магазина, где, по слухам, должны выбросить зимние сапоги.

Шуба, продолжая греть как печка, начала отдавать воду. Под Любой растекалась лужа. Любе хотелось упасть в обморок. Но кто будет поднимать?

Ни Антон, ни его адъютанты не потрудились встретить Любу. И пять минут назад она уже валялась на полу в автобусе — не велико удовольствие.

С шубы текло, под шубой немилосердно парило, очередь продвигалась по миллиметру.

— Жарища! Топят, будто в бане! — Впереди стоящий мужчина снял легкий плащ и перебросил через локоть.

Люба последовала примеру, сбросила шубу, попыталась затолкнуть ее в одну из сумок поверх другой шубы, норковой. У сумки порвались ручки…

Если бы можно было, развернувшись, броситься назад и через несколько минут оказаться на родной Майорке, Люба так бы и поступила.

Пограничник долго рассматривал Любу, сравнивая с фото в паспорте. Сходство отсутствовало, Женщина с плаксивым выражением лица, размазанной косметикой, мокрыми волосами, облепившими череп, никак не походила на самодовольную особу с пышной прической на фото. Но компьютер за обладательницей паспорта никаких грехов не числил. Пограничник шлепнул печать и, морщась, протянул паспорт.

Теперь предстояло получить багаж. Восемь мест!

Как она их потащит? Бросить к лешему и уйти налегке? Нет, жалко! Дернула ее нелегкая затовариваться как спекулянтке!

Люба увидела носильщика с тележкой и бляхой на груди, бросилась к нему как к родному:

— Вы мне нужны! Только не один! Одного мало будет!

— Мадам! Что вы имеете в виду?

— Носильщик! — замахала Люба руками, увидев второго. — Ко мне!

Она получала багаж больше часа, потому что не помнила, как выглядят новые чемоданы. Несколько раз покушалась на чужие вещи, похожие на собственные, приходилось сравнивать с номерами на вклейке в билет. Номер состоял из восьми цифр, и запутаться было легко, От транспортера, который подавал багаж. Люба уходила последней. Облегченно перевела дух — ничего не потерялось. Но радоваться было рано.

На таможне ее задержали. Спросили, что в багаже.

— Золото и бриллианты! — огрызнулась злая и уставшая Люба.

Она не знала о существовании закона, запрещающего подобные шутки с таможней. За такие шутки можно несколько месяцев в тюрьме посидеть.

Любу вместе с багажом отвели в специальное помещение. В довершение всего собака — овчарка, обученная отыскивать наркотики, — вожделенно обнюхала кофр, села около него, завиляла хвостом и пустила длинную, до пола слюну.

Любе предложили честно признаться в перевозке наркотиков.

— Там собрасада! — возмутилась Люба.

Таможенники переглянулись: о таком наркотике они не слышали. И принялись с охотничьим азартом потрошить кофр. Достали большую упаковку собрасады — испанской колбаски. Овчарка просительно, с подвыванием, затявкала.

Перевозить через границу не упакованные фабрично продукты питания было нельзя. Кроме того, большая часть Любиного багажа попадала под статью мелкого опта (три шубы, две коляски, ползунков десять, бутылочек для младенцев двадцать…) и облагалась пошлиной.

У Любиной мамы была привычка,: когда дети шалили или муж крепко пил, причитать: смерти моей хотите!

Глядя на развороченные чемоданы, вскрытые коробки, слушая обвинения в контрабанде. Люба окончательно потеряла терпение:

— Смерти моей хотите! Я так и знала! Имею право на один звонок!

Это она в кино американском видела, там при задержании герои всегда требуют телефон.

Она набрала сотовый мужа. Ответил охранник:

— Антон Егорович сейчас на совещании, подойти не может. Что передать?

— Гриша! Это Любовь Петровна! Меня на таможне трясут. Сейчас начнут раздевать и во все дырки заглядывать!

— Понял! Секунду!

Гриша тихо вошел в кабинет. Допустить, чтобы Любовь Петровну шмонали, было никак нельзя.

Антон Егорович будет выглядеть лохом и потеряет лицо. Гриша тихо извинился и, не обращая внимания на грозный вид Хмельнова, приложил к его уху трубку.

— Ну? — рыкнул Антон.

— Гад! — прокричала Люба. — Я тебе этого не забуду!

Антон извинился перед участниками совещания и вышел за дверь.

— Где тебя носит? — гневно спросил он.

— Это тебя носит неизвестно где, когда меня…

Подождите!.. Я имею право на звонок!.. А-а! Не отдам! Не забирайте…

В трубке раздались гудки отбоя. Антон набрал номер жены, телефон был отключен.

— Антон Егорович! — кашлянул Гриша. — Как я понял, Любовь Петровну на таможне в Шереметьеве трясут. Она сказала, уже раздевают догола.

Антон выругался, быстро зашагал на выход, попутно надавливая на кнопки телефона.

Любины злоключения оборвались внезапно. В комнату, где ее досматривали, пришел еще один таможенник, очевидно рангом повыше, что-то сказал своим подчиненным. Любины вещи быстро упаковали обратно в чемоданы и извинились за причиненные неудобства.

— Где собака? — спросила Люба таможенника-начальника.

— Какая собака?

— Которую вы голодом на наркотиках держите!

Люба отломила кусок собрасады, протянула обескураженному таможеннику, он машинально взял.

— Покормите пса!

Носильщики терпеливо дожидались Любу, споро погрузили багаж на тележки, выкатили в зал.

Люба была так зла на мужа, что не перезвонила ему. Она согласилась на предложение первого же таксиста, подскочившего к ней. Люба только спросила, большая ли машина. Получила утвердительный ответ. Любе очень хотелось, чтобы скорее закончился этот кошмар, быстрее оказаться дома.

«Большая машина» оказалась старенькой дребезжащей «Волгой». Чемоданы и коробки с трудом поместились в багажнике и на заднем сиденье — все, кроме одного. Его пришлось держать на коленях, а под ногами у Любы стоял кофр. При торможении, а их было немало, Люба билась носом о жесткий край чемодана.

Ключей от квартиры у нее не было. Консьержка новая, — Любу не знает и пускать в вестибюль отказалась:

— Мою сменщицу уволили, потому что пустила девушку с тортом и цветами, а она воровка! У вас столько вещей!

Люба не стала указывать на несуразность сравнения: кто же грабит с таким багажом? У Любы наступила та степень отчаяния и усталости, когда уже не ждешь от жизни ничего хорошего, калькулируешь несчастья и не удивляешься им. Поэтому она и на звонки не отвечала, хотя телефон звонил непрерывно…

Антон приехал в аэропорт, но жены не застал.

Третья учебно-тренировочная поездка! И телефон Любы не отвечает! Гриша опросил таксистов и носильщиков. Подходящая по описаниям женщина, но сильно помятая, уехала на «Волге» сорок минут назад.

«Я ей кузькину мать покажу! На молекулы разберу! — внутренне кипятился Антон на обратной дороге. — Она думает, что у меня других забот нет, как в Шереметьево за ней кататься! Чего ей не хватает? Как сыр в масле! Нет, надо мне нервы мотать и дуриком выставлять! Чтоб ты сдохла!»

Но его ярость мгновенно улетучилась, когда они подъехали к дому. На скамеечке, окруженная коробками и чемоданами, под дождем виднелась жалкая фигура. В нелепой мокрой шубе, на голове полиэтиленовый пакет. Двумя руками держит сотовый телефон, смотрит на него не отрываясь и ревет белугой.

— Любаня! — подошел к ней Антон. — Что с тобой?

— Все хотят моей смерти! — Люба посмотрела на него. Заплаканное и залитое дождем лицо. — Чтоб я сдохла, да?

— Не преувеличивай! — возразил Антон.

Хотя несколько минут назад точно этими словами проклинал жену. Но в целом, а не конкретно!

Антон обнял ее за плечи, поднял и повел в подъезд.

— Занесите вещи! — велел он шоферу и охраннику.

Около столика консьержки задержались.

— Она меня не пускала! — плаксиво пожаловалась Люба.

— Уволю! — пообещал Антон.

— Не надо! — смилостивилась Люба.

— Хорошо! — опять быстро согласился Антон. — Пусть остается.

— Просто запомните меня, — сказала Люба.

Консьержка, застывшая по стойке «смирно», быстро закивала. В этом доме жили исключительно состоятельные люди. И никто из них не расхаживал с пакетами на голове!

АНТОН

Он помог жене раздеться. Люба уже не плакала, но причитала. Рассказывала о своих злосчастьях, которые начались, как только ступила на родную землю, то бишь борт самолета «Аэрофлота».

По ее словам получалось, что все люди были озабочены исключительно тем, чтобы обидеть ее, Любу. Издевались! И с погодой специально подсуропили!

— Эх, разбаловалась ты, мать! — усмехнулся Антон. — Помнишь, как раньше? Ночь, метель, а ты на саночках детей в садик везешь, они сугробами покрываются… У тебя на щеках красные полоски были — от слез, которые текли и замерзали.

Антон обнял жену и по-братски поцеловал в лоб.

— Сейчас тебе ванну сделаю, или сначала коньячку?

— Параллельно. У меня там «Пало» в чемодане, но не помню в каком.

Люба нежилась в большой ванне-джакузи. Горести отступали. Антон пришел с двумя рюмками в руке, одну протянул Любе:

— Прими лекарство!

Он сел на край ванны. Вода булькала и пенилась. Люба шмыгала носом, но уже не морщилась плаксиво. Она всегда называла свои глаза — большие, карие, круглые, в обрамлении густых ресниц — коровьими. «Как у телочки», — поправлял Антон, и сердце у него замирало от нежности.

Сейчас, несчастная, голая, с мокрой головой и с глазами обиженной доброй телочки, Люба выглядела необыкновенно молодо и трогательно.

Антон снял галстук, рубашку, расстегнул брюки и спустил их вместе с трусами. Люба всегда ругала его за привычку в одно движение избавляться от штанов, трусов и носков. Но теперь она молчала, с удивлением наблюдая за мужем.

Антон залез в ванну, прилег под бок жены, обнял ее за талию.

— Ты что придумал? — сконфузилась Люба.

Последний раз они занимались любовью.., не вспомнить когда… Их отношения давно стали братскими и дружескими. То мощное влечение, какое много лет испытывали друг к другу, прошло, как все проходит в жизни. На месте эротической привязанности образовалась крепкая человеческая спайка, которую нельзя было разорвать.

Потому что нельзя прожить жизнь заново и второй раз по-настоящему врасти в другого человека. Так считали и Люба, и Антон. Оба ошибались!

— Что ты как маленький! — вяло сопротивлялась и внутренне ликовала Люба.

Антон целовал ее шею. Рука Любы скользнула вниз по его животу.

— Совсем не маленький! — признала она.



В московской квартире хозяйство вела приходящая домработница. Служба у нее была необременительной, уборка сводилась к вытиранию пыли. Антон не обедал и не ужинал дома, только пил кофе по утрам.

Сейчас они тоже могли пойти в ресторан или заказать на дом. Но решительно не хотелось никого видеть, даже официантов или доставщиков еды.

Люба и Антон ужинали крупно нарезанной собрасадой, сыром и сладким печеньем — все, что нашлось в доме. За много лет это был самый веселый и радостный ужин, просто королевский.

Они поговорили о детях, о родных. Люба рассказала о нововведениях на вилле на Майорке.

Антон в общих чертах поведал о служебных проблемах. Потом спросил:

— Почему ты все-таки примчалась? И что навезла в чемоданах?

— Детское приданое. Антон! Я очень хочу ребенка!

— Усыновить?

— Да, но родного!

— Как это родного? Наши дети, насколько я информирован…

— От детей дождешься! Это от Киры!

— Кажется, у нее будет внук? Ты собираешься украсть у подружки внука?

— Кто ж его отдаст? Внук — само собой отдельно. А Кира беременна отдельно.

— Внуком? — рассмеялся Антон.

— Очень смешно! — попеняла Люба. — Моя любимая подруга на сносях, а ты хихикаешь!

— Давай по порядку. Рассказывай все с самого начала.

— С начала я не знаю. В смысле — кто отец.

Но точно не Сережа. Не обижайся, я подумала, не ты ли…

— Дурочка! — возмутился Антон.

— Ага! — счастливо подтвердила Люба. — Значит, так! Мне позвонила Кира…

Когда она закончила речь, большую часть которой составляли упреки в собственный адрес, Антон задумчиво кивнул:

— Теперь понятно и объяснимо поведение Киры.

— Что значит «объяснимо»? — насторожилась Люба.

— Кира приходила ко мне со странной просьбой отправить ее в командировку.

— И ты отказал? — ахнула Люба.

— Сначала. А потом она заплакала.

— Кира? Плакала? Довел бедную женщину до слез? Командировки ему жалко!

— Перестань кричать! Все я сделал, как она просила.

— Куда командировка?

— В Уренгой.

— Ты! Услал мою подружку рожать на Север?

Антон, ты изверг!

— Никуда я ее не отсылал! И она не посчитала нужным мне признаться.

— Ты говоришь.., как я. Ничего не понимаю!

— Командировка липовая. В Уренгое Киры нет.

— А где есть?

— Откуда мне знать? Меня используют втемную и еще претензии предъявляют!

Люба почувствовала, как благостное настроение, что царило после любовных забав в джакузи, начинает улетучиваться. Ей стало очень обидно. Ресницы задрожали, на глаза навернулись слезы. Вызвать их было очень легко — только припомнить события прошедших суток.

— Ты меня не любишь! — всхлипнула она.

— Я тебя очень люблю! — возразил Антон.

— Ты говоришь как пионер!

— Какой пионер?

— На линейке в школе, — вспомнила Люба детство. — Пионер, к делу защиты Родины будь готов!

Всегда готов! А сам…

— Не плачь, пожалуйста!

— Ведь я все видела! Видела! Мне какая-то сволочь видеокассету прислала!

Антон потемнел лицом. Встал, хотел подойти к жене, обнять, но не решился, остался на месте.

— Про кассету я знаю, — сквозь зубы проговорил он. — И я очень тебе.., у меня слов нет, как я благодарен тебе, что не подняла скандал. И я даже не могу попросить прощения, потому что…

— Ты и дальше? И сейчас?

— Нет! Люба, если человеку загоняют нож под ребро, просить прощения за маленький нечаянный порез по меньшей мере подло. Я подлец. Но это был маленький порез! Я очень тебя люблю!

По-настоящему! Давно! Всегда!

— Вот брошу тебя, бандита с ножом! Тогда узнаешь!

— Пожалуйста, не бросай меня! — испугался Антон. — Ведь эта хрень, и с кассетой, давно была, года три?

— Три с половиной. Каждую ночь мне снится!

Я тебя ненавижу половиной души, а другая половина… Чтоб она сгорела!

— Любочка!

И тут Антон совершил то, чего не делал никогда в жизни, да и предположить за ним, человеком далеко не романтическим и в эмоциях сдержанным, было нельзя. Он подошел к жене, встал перед ней на колени:

— Любочка, прости меня! Я люблю тебя больше жизни!

— Как в кино, — пробормотала Люба, у нее вмиг исчезли слезы. — И больше бизнеса? — допытывалась она.

— Больше, — ответил Антон не без секундного раздумывания.

— Дашь клятву?

— Ни с кем и никогда!

— Нет, поклянись, что ты со мной будешь исполнять супружеские обязанности два раза в неделю!

— И ты больше не уедешь? — обрадованно спросил Антон.

— Не по телефону же мы будем!

Он опустил голову ей на колени, облегченно вздохнул. Запустил руки под ее халат, сжал бедра:

— Какая ты красивая! Сегодня и вообще. Ты меня с ума сводишь!

Прежде их интимные утехи происходили исключительно в спальне и при погашенном свете, Отклонения Люба рассматривала как извращения.

Теперь же, после джакузи, они использовали не по назначению кухню. «Извращения», как заключила Люба, могут быть весьма приятны.



Утром она проснулась с улыбкой на губах. Такое случалось с ней всего несколько раз в жизни — когда начинаешь улыбаться и радоваться, еще не проснувшись окончательно. И первая твоя мысль: вчера произошло что-то невыразимо прекрасное.

Так было, когда Антошка объяснился в любви и предложил немедленно жениться, так было после рождения дочери и сына, так было.., все! Остальное — мелкие радости, вроде покупки первого шкафа или первого кольца с бриллиантом.

Продолжая улыбаться; Люба повернулась к мужу, погладила его по щеке. Антон чмокнул губами, но не проснулся. Люба тихо рассмеялась.

Вспомнила, как вечером, прежде чем заснуть, вконец обессиленный муж простонал:

— Два раза в неделю? Сегодня что? Вторник.

Значит, за вторник и пятницу мы уже отстрелялись.

— Берешь на пятницу отгул?

— Нет, беру повышенные обязательства. Мы будем жить с перевыполнением плана… — Последние слова он пробормотал невнятно, засыпая.

Люба откинула одеяло и встала. Подошла к зеркалу. Обычно после сна ее лицо припухало и выглядело несимпатично. Но сейчас зеркало показало отражение Любы двадцатилетней давности. Ни отеков, ни морщин, глаза сияют, рот до ушей.

— Чудеса! — промурлыкала Люба.

Сжала губы, нахмурилась, повернулась одним боком, другим — тот же чудесный эффект! Годы, запечатленные на лице, как корова языком слизнула. Она вспомнила, сколько времени и денег тратят на поддержание товарного вида ее приятельницы и соседки на Майорке. И выглядят как ожившие манекены. Все глупость! Красоту наводит не хирург, а любовь.

Мудрецов, которые внушили народу, будто надежда умирает последней или дважды нельзя войти в реку, надо разжаловать до умственно отсталых. Никаких надежд у Любы не было. Не сидела, тихо мечтая, что Антон ее приголубит. Она вовсе не хотела быть приголубленной! А вот случилось — и на седьмом небе. Если существует семь неб.., небов (тут Люба запуталась, как сказать «небо» во множественном числе), то рек и речушек еще больше. Заходи не хочу! Хоть трижды, хоть пятириджи.., русский язык! слова не сказать в простоте!

Люба хотела приготовить завтрак. Но готовить было не из чего. В доме миллионера имелся только кофе и три последних печенюшки. Дожили!

Какая она жена, если работающему как вол мужику нечего на зуб положить? Но идти самостоятельно в магазин Люба не рискнула. Хотя ко вчерашним своим страданиям в полете и в аэропорту уже относилась без трагедии. Никто ее не съел и даже не раздел на таможне. Сама виновата, рассиропилась на Майорке, форму общения потеряла. А раньше Кирин сын Лешка говорил: «Тетя Люба классно держит удар в магазине, вплоть до книги жалоб и предложений. Она такие предложения пишет, что у завмага волосы дыбом встают».

Сварив кофе, Люба пошла будить мужа. Но Антон уже встал, в ванной находился. Люба тихонько приоткрыла дверь. Антон красовался перед зеркалом, точно как она недавно. Вправо повернется, влево, щеки втянет, живот подожмет.

Живот у него, надо признать, выдающийся, окончательно втянуть не получается. Но в остальном!

— Херой! — искренне восхитилась Люба, как всегда по-украински хекающая в эмоциональные минуты.

— Ага! — по-мальчишески обрадованно кивнул Антон. — Ничего мужик, верно?

— Первый.., нет, высший сорт! Но, Антоша, жрать нечего, только кофе можешь похлебать.

— Плохо службу несешь! — весело погрозил пальцем Антон.

— Исправлюсь! — пообещала Люба. — Ты мне дай сегодня Гришу и машину, ладно? Я продукты куплю. Что ты делаешь? — спросила она мужа, который покрыл щеки пеной из аэрозольного баллона. — Бреешься? Господи! Я тысячу лет не видела, как ты бреешься! А ты каждый день!..

Антон, дурачась, шлепнул ей на нос комочек пены и велел не подсматривать. Когда за Любой закрылась дверь, он несколько секунд стоял, держа в руке бритвенный станок и не прикасаясь к лицу.

Жизнь совершила невероятный кульбит. На асфальте цветы расцвели. Еще вчера он яростно злился на жену, а главными положительными чувствами к ней, матери его детей и верной спутнице, были уважение и стремление обеспечить ей максимальный комфорт. К дьяволу комфорт заграничный! А сам-то он! Не ожидал от себя! Как лось молодой, как волк голодный! И кто его реанимировал? Люба, жена, которую он тридцать лет вдоль и поперек…

— Моя женщина, — проговорил Антон и начал бриться.

Они сидели на кухне. Антон пил кофе, грыз печенье и думал о том, что надо заехать в ювелирный магазин и купить Любане роскошный подарок. Часы? Браслет? Сережки?

Но Люба сама заговорила о подарке, которого страстно желает:

— Антоша! Несмотря на повод нашего нового счастья, я по-прежнему хочу причину.

Антон посмотрел на часы и, вовсю улыбаясь, плавясь от самодовольства, хитро подмигнул:

— У меня через тридцать минут совещание. Не успеем, отменить?

— Ты не понял! — махнула на него рукой польщенная Люба. — Я хочу ребеночка.

— Настругаем Дюймовочку или гулливерчика, — согласился Антон. — Я только за.

— Не получится, — вздохнула Люба.

— Почему? У Киры получилось, а вы ровесницы.

— По-разному у женщин бывает, — ушла от подробностей Люба. — Мой срок детородной годности закончился.

— То, что осталось, — заверил Антон, — меня вполне устраивает.

— Хочу ребенка! — стояла на своем Люба. — Кириного!

— Почему ты думаешь, что Кира легко отдаст нам своего ребенка?

— У нее же внук будет!

— Любаня! Детей по справедливости не делят.

Тем более чужих.

— Я Киру уговорю! Только надо сначала ее найти. Лешка и Сергей понятия не имеют, куда она скрылась, где прячется. Ты можешь объявить всесоюзный розыск?

— Не могу.

— Почему?

— Потому что Союза уже давно нет.

— Давай наймем частных детективов?

— Без толку! Если Лешка, у которого голова-компьютер, не может вычислить, где мать, никакой детектив не поможет. Деньги, конечно, возьмут и начнут резину тянуть. Многие дела и в бизнесе решались бы просто, если бы легко было беглецов ловить.

— Неужели нет выхода? — горестно всплеснула руками Люба.

После короткого раздумья Антон выдал:

— Кира должна снимать деньги в банке. В каком отделении, в каком городе — вот ответ. Но у нее были наличные, она мне призналась. Какая-то мелочь, тысяча или две. Хотя для провинции — это состояние. И Кира может долго не заглядывать в банк.

— Хоть бы она кошелек потеряла! — в сердцах пожелала Люба подруге. — Антоша! Ты думай, как ее найти, ладно? Сергей и Лешка, конечно, умные, но книжные. А ты практик и всех теоретиков за пояс затыкаешь!

— Буду думать! — пообещал Антон с довольной улыбкой. — Хочешь часики от Картье? Или сережки от Тиффани?

— Я хочу Киру! — капризно скривила губы Люба.

Девичья капризность совсем не шла пятидесятилетней женщине. Но это если со стороны смотреть. А для Антона и Любы, которых закружило на новом и неожиданном витке любовных отношений, все, вплоть до глупого сюсюканья при прощании у двери, казалось нормальным и замечательным.

После ухода мужа Люба позвонила домработнице. Несколько лет назад Люба сама нашла ее через бюро по трудоустройству, поставив условия: пожилая женщина без высшего образования. Потому что в уборке квартиры образование только вредит.

Присланная дама выглядела как обнищавшая аристократка: черный застиранный костюмчик, белая блузка, камея под воротником. Она призналась, что в свое время консерваторию не закончила и работала учителем музыки. Податься в домработницы ее заставили «крайне стесненные материальные обстоятельства». Люба сразу поняла: из нее домработница как из сита парашют. Но время поджимало, хотелось скорее уехать на Майорку, не видеть вечно хмурого и занятого мужа. Консерваторку приняли, и худо-бедно она грязь по углам развозила.

Именно по углам! Вчера Люба, во время страстного кухонного секса, будучи очень возбужденной и опущенной головой до пола, все-таки заметила слой застарелой грязи под холодильником. Утром, пройдя по квартире, обнаружила еще множество других нарушений гигиены. Квартире требовалась генеральная уборка.

Домработница-консерваторка приехала, безропотно приняла критику и схватилась за ведро с тряпкой. Люба посмотрела, как она работает, вздохнула и тоже заступила на вахту. Охранник Гриша, приехав за женой шефа, обнаружил ее моющей окна в гостиной.

Гриша был надежным парнем, он бы под пытками не признался, что Любовь Петровна Хмельнова сама драит квартиру.

Люба отдала ему распоряжение ясное и краткое: поезжай в супермаркет, купи продуктов, всех и много.

Гриша уже вышел за дверь, когда Любовь Петровна заорала:

— Стой! Подожди!

Она вынесла две большие фирменные сумки с шубами и вручила их:

— Отвези в меховое ателье, пусть уберут теплую подкладку. Мне ходить не в чем.

Третью утепленную шубу Люба решила оставить как есть, на всякий случай. Хотя Антон правильно сказал: чтобы передвигаться от машины до подъезда, печка не требуется.

ОЛЕГ 1

Он не мог простить себе идиотского, а при легком усилии фантазии — издевательского — смеха в кафе. Он ничего не мог с собой поделать и гоготал в лицо женщине, которая сказала, что ждет от него ребенка. Это был нервный срыв. И хотя Олег имел основания для подобного срыва, прощения ему не было.



Олега воспитала мама, отца он не помнил. Родители разошлись, когда Олегу было три года, и с тех пор батюшка пропал, ни весточки о себе не подал, ни копейки алиментов не прислал. Мама работала заведующей отделом в Ленинской библиотеке. Начиталась статей про то, как матери-одиночки калечат психику сыновей, и более всего боялась вырастить из Олега безвольного хлюпика.

Поэтому водила его в секции бокса и каратэ, неустанно повторяла: «Ты мужчина, ты должен быть сильным.., этот поступок мужской, а этот немужской.., бояться темной комнаты не по-мужски, джентльмен не бьет девочку по голове портфелем, даже когда учится в первом классе…»

Опасения мамы были напрасны: задатками трусливой натуры природа Олега не наградила, и развиться им было не из чего. Он закончил школу крепким здоровым парнем, с пудовыми кулаками и отличными оценками по математике. Поступил, как и мечтал, в Бауманское училище.

С детства он дружил с Верой — дочерью маминой подруги. Вера училась на историческом факультете, хотела стать искусствоведом. Тихая, скромная, хорошо образованная, с неброской, но приятной внешностью, Вера, по мнению мамы, была идеалом девушки. Олег эту точку зрения разделял. Ему нравилась Вера, но о большой и страстной любви говорить не приходилось. Он знал Веру тысячу лет, она была как сестра. С той разницей, что поцелуи и первые сексуальные опыты с Верой под статью инцеста не попадали.

На курсе Олега было мало девчонок, в их группе всего одна — Лена. Бытовала поговорка: на филфаке куда ни плюнь — девушка; у нас что ни девушка — плюнь. Точно про Лену. Даже при остром женском дефиците она не пользовалась спросом.

По причине крайне отталкивающей внешности.

Маленькие глазки-пуговички как пенсне сидят на переносице. Нос невероятной длины, точно за него тянули, не сумели оторвать, дернули за кончик вниз, получился клювик. Казалось, при сильном ветре дряблый нос будет колыхаться и дрожать. И ниже носа тоже ничего привлекательного: маленький ротик куриной гузкой и словно уехавший назад, к шее подбородок. За глаза Лену прозвали Буратино. На шаржах в стенной газете, повествующих а студенческих буднях, Лена была легко узнаваема и очень смешна.

Это случилось на третьем курсе. Самый черный день в жизни Олега, точнее — ночь. Он приехал в общежитие, где праздновался коллективный день рождения сразу троих парней. И выпивки было в три раза больше нормы. Период, когда Олег мог себя контролировать, рвался домой, но был не отпущен приятелями, пролетел быстро. А дальше наступил загул, буйный и безудержный. Финала Олег не помнил: как вела его Лена в свою комнату, как раздела и уложила в свою постель.

Пробуждение было кошмарным — амнезия при дикой головной боли. Первое, что увидел Олег, разлепив веки, были глаза-бусинки и выдающийся нос Лены.

— Мне было с тобой очень хорошо, — сказала она, дыхнув на него легким перегаром и нечищеными зубами.

«Как я здесь оказался?» — хотелось спросить Олегу. Но он ничего не спросил. Подумал, это как же надо надраться, чтобы покуситься на Буратино! Говорят, не бывает некрасивых женщин, бывает мало водки. Водки бывает слишком много!

Олег оделся, превозмогая головную боль, выдавил улыбку:

— Спасибо за приют!

В комнату заглянул один из именинников и позвал поправлять голову пивом. Мысль о спиртном вызывала у Олега приступ тошноты, но бывалые бойцы обещали скорое облегчение. Все уже знали, что он провел ночь с Буратино, и подшучивали, называя его Папа Карло.

Пришла Лена, села рядом, тесно, по-собственнически, прижавшись к его плечу. После пива вместо боли голову заполнил тягучий густой туман.

Решительно отказавшись от продолжения банкета, Олег поехал домой. Проспал беспробудно (не считая водички попить и в туалет сбегать) почти двое суток.

Лена прилипла намертво. Она занимала ему место в аудитории и в столовой. На каждой перемене оказывалась рядом, ждала после занятий, чтобы вместе идти к метро. Она покупала билеты в кино и в театр, вежливые отказы Олега со ссылками на занятость воспринимала с понятливостью, какая бывает между людьми давно близкими.

Олег бегал, скрывался от Лены, она упорно его преследовала. И при этом самым удивительным было выражение ее лица, не робкое, жалостливое или просительное. Нет! Клюв смотрел на Олега с ястребиной гордостью и спокойствием.

Наконец, Олег решил объясниться. Они были одни в аудитории, сидели на столах, друг против Друга.

— Лена! — начал Олег. — Я очень ценю твое ко мне отношение. Не хочется тебя обижать, но взаимностью ответить тебе не могу. Давай разбежимся в разные стороны? И останемся навеки друзьями!

— Нет! — покачала она головой. — Невозможно.

— Почему? — спросил Олег.

— Я беременна.

— Поздравляю! Но я-то тут при чем? — брякнул Олег первое, что пришло в голову.

— Это твой ребенок. Ты был у меня единственным мужчиной.

«Неудивительно!» Олег не понял: это он подумал или произнес вслух. На него накатывал кошмар. Средь бела дня, спокойно и мерзко.

— Ты хочешь, чтобы я нашел тебе врача? — хрипло спросил он. — Дал денег? Ты не первая и не последняя с такой морокой, но все как-то избавляются.

— Нет!

— Что «нет»? — проскрежетал зубами Олег.

— Мы поженимся, и у нас будет законный ребенок.

Наверное, она очень страдала. Наверное, ей было тяжело. У нее побелели костяшки пальцев.

Нос клювом, а пальцы худые и длинные, как птичьи когти. Стервятница! Никакой жалости или сочувствия к стервятнице Олег не испытывал.

— Лена! Извини, но я не люблю тебя. И никогда не полюблю!

— Не важно. Мы будем вместе любить нашего ребенка.

— В гробу я видел и тебя, и твоего ребенка! — взорвался Олег.

— Посмотрим! — с тем же по-птичьи бесстрастным выражением на лице произнесла Лена.

Олег вышел из аудитории, вызывающе громко хлопнув дверью.

Дома мама сразу увидела, что с ним стряслась беда. Принялась расспрашивать. А почему, собственно, скрывать от нее? Мама женщина и в этих делах лучше его разбирается.

Когда он закончил говорить, мама дрожащими руками накапала себе валерьянки в рюмочку и выпила. Сбылись самые страшные опасения, которые переживает мать взрослого сына. Залетная девица окрутила ее мальчика и ломает ему жизнь.

Поскольку мама часто прокручивала в голове подобный страшный вариант, у нее имелся выход, при котором сын мог поступить по-мужски и при этом не сильно пострадать.

— Ты должен признать ребенка, — сказала мама. — Дать свою фамилию, помогать материально. Приличные люди не бросают своих детей, даже если они остро нежеланны. Но ты не обязан жениться на матери ребенка! Подобный брак ни к чему хорошему привести не может. По большой любви женятся люди, и несладко им приходится потом. А уж вовсе без любви — значит обречь себя на истязание. Олег! Если не возражаешь, я сама поговорю с девушкой. И с Верой тоже. Бедная девочка! Я сделаю все возможное, чтобы она простила тебя.

Вера долго плакала, когда мама поведала ей о приключившемся несчастье. Но мама твердо убеждала: Олега использовали, изнасиловали, называя вещи своими именами (что было недалеко от истины). Тебя, Верочка, он любит безумно, вы должны пожениться. Чем раньше, тем лучше.

Строго говоря, Олег не планировал жениться ни на Вере, ни уж тем более на Лене. Но Вера во всех отношениях была предпочтительнее. Она его простила, покорно приняла свою участь и стала выбирать подвенечное платье.

Разговор мамы с Леной, которую призвали домой, с самого начала не заладился. Мама старалась проявить максимум деликатности, делая реверансы «вашему особому положению и связанным с ним естественным трудностям, физическим и психологическим». Но когда мама наконец изложила свой план, Лена его решительно отвергла:

— Нет! Мы должны пожениться!

— Голубушка! Вы заблуждаетесь! Это вам сейчас кажется, что штамп в паспорте станет для вас броней. Увы, это не так! Муж, который не любит жену, хуже буйного сумасшедшего в доме. К сожалению, я знаю это на собственном опыте. Кроме того, Олег, выражаясь архаически, давно обручен с девушкой, которую любит. Но вы не должны беспокоиться! Мы всемерно будем вам помогать!

— Мы поженимся! — упорно стояла на своем Лена.

«Боже, до чего безобразна! — думала мама. — Квазимодо в юбке. Как не повезло несчастной с генами!»

— Если мы переведем разговор в другую плоскость, — мягко говорила мама, — то юридически вы можете требовать от Олега именно признания отцовства, но никак не женитьбы.

Лена отступила от упорного повторения «поженимся!».

— Мне деваться некуда, — зашла она с другого боку. — Мать, отчим, их сын в бараке под Раменками живут. Мне там места нет, тем более с ребенком. А у вас трехкомнатная квартира.

— Четырехкомнатная, — машинально поправила мама, — если считать шестиметровую, так называемую комнату для прислуги. Но она с балконом.

— Мне подойдет с балконом, — кивнула Лена.

Большая квартира на Войковской досталась от деда Олега, полярного летчика. Ни Олегу, ни маме в страшном сне не могло привидеться, что здесь образуется коммуналка.

После ухода Лены мама снова пила валерьянку.

Действительность оказалась хуже самых страшных опасений.

Лена написала письмо в партийное бюро факультета с обвинением Олега в изнасиловании и отказе жениться при пятимесячном сроке беременности. Письмо передали в комитет комсомола, потому что Олег не был членом или кандидатом в члены КПСС. Комсомольский секретарь (он тоже присутствовал на той пьянке в общежитии) вызвал Олега для беседы.

— Старик! Мы все тебе сочувствуем. Буратино тебя подловила. Но мы обязаны провести комитет с повесткой дня о твоем личном деле.

— Я не женюсь на ней! Ребенок? Хрен с ним!

Признаю! Но не более!

— Открываю карты. Есть мнение, если ты заартачишься, влепить тебе строгий выговор. А это — автоматическое отчисление из института. И прямым путем в армию! Ты мечтаешь о солдатских сапогах?

— Все равно!

— Дубина! Женись ты на Буратинке! Родит — разведешься. И уже никто не пикнет. Через одного разводятся и анкеты себе не портят!

— Нет!

— Обещай подумать! Единственное, что могу для тебя сделать, — перенести заседание комитета на неделю.

— А справедливое решение вам принять слабо?

— Какая справедливость, когда баба беременная? Строгача влепят без вариантов, а перспективы тебе известны.

Это были ужасные дни. За спиной Олега шушукались, показывали пальцем. Лена по-прежнему как приклеенная ходила за ним. Хоть и не многочисленная, но влиятельная женская часть факультета активно сочувствовала Лене. Все женщины казались Олегу исчадиями ада.

С ним провели беседы замдекана и куратор группы. Олег не сдавался. Он написал заявление с просьбой отчислить его из института.

И тут Лена пустила в ход оружие, от которого защиты не существовало.

После лекции, когда он выходил из аудитории, она вдруг распласталась перед ним на полу, обхватив его за щиколотки, и запричитала:

— Олег! Не бросай меня! Нашего ребенка!

Человек сто замерли, наблюдая. Стены Бауманки видели многое, но только не картины из древнегреческой трагедии. Даже в глазах тех, кто сочувствовал Олегу и был на его стороне, отчетливо читалось: «Мужик! Ты сволочь!» Все молчали, смотрели на Олега и ждали его ответа.

Это было поражение, окончательное и бесповоротное. Прилюдно растоптав женщину, даже самую мерзкую, мужик не имеет права на уважение, руки ему не подадут.

Зрители восприняли его смех (в минуты волнения Олега всегда охватывали судороги гомерического хохота) как желание крепкого и здорового парня сбить пафос происходящего, защитить униженную девушку.

Олег поднял Лену с пола, развернул лицом к залу:

— Прошу знакомиться! Моя невеста!

Ответом были бурные аплодисменты. Олег их не дослушал, выбежал из аудитории. Поздравления принимала Лена.

Она переехала в «комнату прислуги». Регистрация в ЗАГСе прошла не торжественнее получения справки в ЖЭКе. Мама организовала маленький семейный ужин, приехали родные Лены. Но Олег вместе со своим другом, выступившим в ЗАГСе свидетелем, отправился в общежитие и надрался там до поросячьего визга. Рассказывали, что его приходилось держать силой, потому что рвался из комнаты и орал:

— Где тут еще девственницы-дурнушки? Всех покрою!



Они не разошлись ни через год, ни через два.

Они до сих пор живут в квартире на Войковской.

После рождения дочери Лена переехала в комнату Олега, он соответственно в тридцатиметровую гостиную. У всех было по комнате: у мамы, у Лены с ребенком, у Олега. А гости к ним не приходили.

Ни разу Олег не перешагнул ночью порога комнаты жены. Кроме той пьяной случки в общежитии, они не были близки.

Олег ненавидел Лену. Лена ненавидела Олега.

Ненависть — такое же прочно засасывающее чувство, как и любовь. С той разницей, что любовь возвышает душу, а ненависть ее изъедает. Можно мечтать о ласковых словах, которые скажешь любимому, а можно придумывать хлесткие оскорбления, которыми выстрелишь в ненавистного человека. И то и другое затягивает.

У Олега не было с женой бурных сцен с битьем тарелок и раздиранием сорочек на груди. Была тихая, постоянная перестрелка ядовитыми пулями замаскированных упреков и насмешек. При этом первооснова — насильственная женитьба — никогда не фигурировала, но никогда и не забывалась.

И еще два обстоятельства не позволили Олегу быстро развестись с женой.

Мама обожала внучку. Мама преобразилась с появлением малышки, не отходила от нее, светилась от счастья и трепетала. Мама без слов, молча, потребовала от сына жертвы: если ты разойдешься, разменяем квартиры, у меня не будет Катеньки, у меня не будет смысла в жизни, потерпи ради меня. Есть ли жертвы, которые сын не принес бы ради матери? Наверное. Но это не про Олега и его маму.

Второе обстоятельство — Вера. Она любила Олега давно, прочно и в прогрессии. Женитьба Олега стала для нее крахом. От боли Вера защитилась рефлекторно, как человек, обжегший руку, быстро толкает ее в ведро с холодной водой. Вера вышла замуж. За научного сотрудника музея, в котором проходила практику. Он был старше Веры на сорок лет.

Вера не относилась к женщинам, которые в детстве обожали папу и в зрелости ищут отцовской ласки и теплоты. Вера была ориентированной строго — только на Олега. Очень скоро ей стало ясно, что ведро с холодной водой не лечит ожогов и шестидесятилетний муж — не спасение.

Они столкнулись с Олегом случайно, хотя и в привычном месте — на ступеньках Ленинской библиотеки. Олег шел к маме. Вера — в читальный зал.

В библиотеку не попали. Бродили по арбатским переулкам, подшучивая над тем, как сложилась их жизнь, и внутренне умоляя об участии. В одном из двориков на детской площадке долго целовались.

Они стали любовниками. Вера — истово и по большой любви. Олег… Ему было двадцать четыре года, он был женат.., скорее согласился бы на кастрацию, чем спать с Буратино.., ему нужна была женщина…

Мама умерла, когда Катя пошла в первый класс.

Все эти годы реальной женой Олега была Вера. Он мог бы разойтись с Леной после смерти мамы. Это означало женитьбу на Вере. Сказать, что он мечтал о новой семье, — значит сильно покривить душой. Но у мужа Веры начались проблемы со здоровьем. У него был застарелый сахарный диабет.

На ноге началась гангрена. Ногу ампутировали.

Потом то же самое произошло на второй ноге.

«Верочка! Ты не покинешь меня? — молил муж-инвалид. — Без тебя я погибну!» Верочка не могла бросить его. Муж требовал столько внимания, сколько минут в сутках. Работа в музее, не очень обременительная, и бесконечные врачи, больницы, перевязки, анализы, уколы инсулина — вот ее жизнь все пятнадцать лет. Единственный свет в окошке — Олег.

Муж Веры знал об их отношениях. Затеял извращенную игру: пусть Олежка приходит к нам.

Вы, молодежь, должны развлекаться, хи-хи, книги обсуждать.

Олег приходил к Вере, здоровался с ее мужем, сидящим в инвалидной коляске, обсуждал проблемы внутренней политики и натужно отвечал на плоские шутки. Потом муж царски махал рукой:

— Ну, идите, дети! Что вам со стариком сидеть.

А через три минуты раздавался его вопль:

— Верочка! Скорее! Сердце сдавило! Проверь сахар! Сделай укол!

Олег участвовал в этом фарсе с изрядным налетом пошлости только из-за жалости к Вере. Как ни крути, а она была родным человеком, последним близким после мамы. Но по доброй воле он бы к Вере не пошел.

Точно жучок в паутине, Олег был опутан липкими женскими нитями. И все же сумел устроить свою жизнь так, что женщинам, постоянным и попутным, отводилось не более десяти процентов его бытия. Остальное — работа, главное вдохновение и удовольствие.

Любил ли он дочь? По-своему. Без трепета и замирания сердца, без умиления и восторгов. Водил Катю в кино и зоопарк, покупал мороженое и кукол. Но, уезжая в командировки, забывал о ее существовании. И даже если она болела — не звонил.

Потому что вообще не звонил домой.

Катя, к сожалению, внешностью пошла в маму.

Маленькой была — незаметно, подростком стала — выпер тот же нос дряблым крючком, да еще усеянный черными угрями. Нижняя часть лица была отцовской. Только не больно девочку красили мощный подбородок и волевые губы.

Кате было десять лет, когда Олег, втайне от жены, отвел дочь к пластическому хирургу. Доктор сказал, что оперировать нос, безусловно, надо, но еще рано, хрящи растут. Приходите лет в шестнадцать.

Это был их секрет, дочери и отца. Тайна от мамы. Сделают операцию — и станет девочка красавицей. В школе Катю дразнили Сирано. Времена изменились, дети пошли начитанные, знали, что у французского поэта Сирано де Бержерака был уродливый большой нос.

И вот настал заветный день. Олег отвез Катю в клинику. После обеда приехал проведать. Ему сказали, что операции не было, девочку забрала мать, полностью сумму оплаты обратно получить нельзя, вычитаются анализы и неустойка… Не дослушав, Олег бросился к машине, помчался домой.

Лена его встретила на пороге. На вопрос «Где Катя?» ответила:

— Не позволю уродовать жизнь моей дочери!

— Это и моя дочь!

— Так гласит легенда, — усмехнулась Лена.

— Врешь! На тебя позарится только слепой и вусмерть пьяный!

— Я жила в общежитии, — напомнила Лена.

За семнадцать лет так называемой семейной жизни у Олега образовалась танковая броня на сердце. На ухищрения вроде твой ребенок, не твой ребенок ему было плевать. В словах жены он видел только очередную попытку больно укусить.

— Лена! Ты можешь хотя бы на секунду представить, какое будущее ждет девочку по кличке Сирано?

— Она должна научиться не обращать на это внимания! Меня ведь дразнили Буратино! И ты в том числе!

— Ты не мать, а ехидна, коль желаешь дочери повторения собственной судьбы! Ты опустилась до того, что используешь несчастье ребенка как оружие в борьбе против меня! Других не осталось?

Какая низость!

— Не строй из себя заботливого папашу. Тебе в равной степени наплевать как на меня, так и на дочь.

— В отношении дочери ты ошибаешься. В конце концов, Кате шестнадцать лет, паспорт имеет и вправе принимать самостоятельные решения.

— Самостоятельные — это не твои решения!

— Но и не твои тоже!

Подобный диалог был бесконечен. Начался семнадцать лет назад, и конца ему не видно.

Олег решил поговорить с дочерью. Мать ее подковала.

— Папа! — робко говорила Катя. — Но ведь я такой родилась! Это мое лицо, а напяливать чужое недостойно. Может быть, я встречу человека, который полюбит меня, не обращая внимания на недостатки. Ты ведь когда-то любил маму.

— Никогда! — вынужден был признать Олег. — Я никогда не любил твою маму! Скажем так, слукавил он, — полюбил тебя, свою дочь, еще до твоего рождения. Поэтому женился на маме.

— Она очень несчастна, — не то спросила, не то подтвердила Катя.

— Возможно. Котенок! Давай не будем говорить о маме или обо мне. У тебя есть несложная перспектива — иметь милое лицо, которое будет соответствовать твоему доброму, прекрасному характеру.

— А сейчас мое лицо отталкивающее? Как у ведьмы?

— Да! — жестоко сказал Олег.

— Я подумаю, — прошептала Катя.

Перетягивание каната родителями обернулось трагедией для ребенка. Катя совершила попытку самоубийства.

Олег сказал Кире, что сломал ногу, нелепо поскользнувшись. На самом деле было не так.

Он с дочерью приехал на дачу (трехэтажный каменный особняк) к приятелю. Там собралась молодежная компания. То ли Катя подслушала разговор девочек, остривших по поводу ее лица, то ли кто из мальчиков нагрубил — подробностей Олег так и не выяснил. Он сидел за столом, где взрослые шумно спорили. Катя подошла, вложила ему в руку записку и удалилась. Олег не сразу развернул листок, дослушал приятеля и пространно ему возразил. Потом прочитал: «Папа и мама, прощайте! Не обижайтесь!»

Олег рванул вверх по лестнице — краем глаза видел, что Катя поднималась. Влетел в комнату на третьем этаже и три секунды наблюдал страшную картину: распахнутое окно, силуэт дочери, она медленно падает вниз.

Не раздумывая, не анализируя, движимый только животным стремлением защитить свое дитя, Олег подскочил к окну и прыгнул следом.

Судьба уберегла Катю. Она упала на клумбу.

Острые колья ограды, которые могли пропороть насквозь, только поцарапали девочку. А у Олега в двух местах треснула кость ноги.

Он долго провалялся в больнице. Ему сделали операцию. Передвигался на костылях, потом с палочкой. Катя дала слово больше никогда не пытаться покончить с собой. Обещала маме и папе, которые друг друга считали виновниками едва не случившейся трагедии.

У Веры умер муж. В последние годы его физические страдания были ужасны. Но еще тяжелее была тирания умирающего. Он постоянно капризничал, каждую минуту требовал внимания и бесконечно упрекал: «Помру, ты тут же замуж выскочишь. Меня черви будут есть, а ты со своим Олежкой в постели кувыркаться». Только ангельское терпение помогло Вере все это вынести. Когда муж умер, она долго плакала. Не по нему, а из-за стыда от чувства облегчения, которое наконец пришло.



Перед тем злополучным разговором с Кирой в кафе на Олега навалилось столько, что не расхлебать. Вера сделала ремонт в квартире, ждала, что Олег к ней переедет. Это подразумевалось как бы само собой, ведь они, по сути, давно были мужем и женой. Вера не замечала отдаления Олега — того, что в последние годы он редкий гость в ее доме (конечно, ведь в соседней комнате умирающий человек!), того, что последние месяцы они вовсе не виделись. Олег помог с похоронами, а потом исчез.

У него столько командировок!

Вера не мыслила жизни без Олега. К ней вернулись девичьи надежды. Предлагала забрать Катеньку, а потом вдруг (все разговоры шли по телефону) робко выдала свою мечту: мы с тобой ведь еще и сами можем родить.

Это был первый ребенок, предложенный Олегу.

С Катей творилось неладное. Тихая покладистая девочка превратилась в оторву. Накупила косметики и размалевывала лицо, становясь не краше, но вульгарнее. В школе жаловались на резкое падение успеваемости, она прогуливала уроки и шлялась неизвестно где. Но все эти процессы не попадали в зону внимания Олега, который не присматривался к дочери и не контролировал ее успехи в школе. Пока однажды разъяренная жена, нарушив территориальную неприкосновенность его комнаты, не ворвалась к нему:

— Добился своего? Можешь праздновать победу! Твоя дочь проститутка! Шлюха! Подзаборная давалка! Мерзавец! Дракон! Удав! Мою жизнь растоптал, теперь очередь дочери?

Олег ничего не ответил. Отстранил жену и пошел в комнату дочери. Там в кресле сидело пьяное чудище. Нога на ногу, черные колготки, юбки не видать.

На голове вздыбленная копна, лицо в потеках косметики. И плотно сжатые губы на волевом подбородке.

— Катька! Что происходит? На кого ты похожа?

— На мамочку! — Ее пьяно качнуло. — И на папочку, естественно!

Больше всего Олегу хотелось оттащить ее в ванную и вымыть, а потом выпороть. Или сначала выпороть — последовательность значения не имела.

— Что происходит? — повторил он.

Ответила жена, которая стояла за спиной:

— Она с парнями, со всякими подонками.., может, и беременная…

— Может! — с вызовом кивнула Катя. — Очень бы даже хорошо! По мамочкиным стопам. А то надоело водку жрать и травку курить. И секс мне не нравится. Что они, как испорченный пылесос, сопят и сопят?

В боксе есть несколько ударов, которые, попадая в нужную точку, отключают дыхание и сознание. Безо всяких физических ударов Олег испытал .нокаут. Закрыл глаза и откинулся навзничь. Если бы позади не было стены, упал бы на пол. Несколько секунд он ничего не слышал и не жил.

Очнулся оттого, что дочь трясла его за плечи:

— Папа! Папочка! Что с тобой?

Ее лицо, размалеванное косметикой, с идиотским носом — предметом вечного отвращения Олега — было настолько испуганным, родным и милым, что он задохнулся от жалости и любви к этой глупышке, его дочери.

Олег крепко обнял ее. Катя вскрикнула. Показалось, что лопнет грудная клетка. Но ей даже хотелось, чтобы сломались все ребра, потому что в отцовском объятии было именно то, чего ей остро не хватало: безумной любви, готовности ее, дурнушку, защитить ценой собственной жизни. Когда папа прыгал из окна — это другое. Тогда она сама раздумывала: я умерла или еще живу? И папа был выпивши. А сейчас трезвый и очень-очень.., самый прекрасный!

— Ты самый прекрасный! — сказала Катя. — Я тебя очень люблю!

— Угу! — ответил Олег, к которому еще не вернулась способность разговаривать.

— Интересно! — раздался саркастический голос мамы Лены. — А папочка родной к дочери не приложился? В литературе описаны подобные случаи.

Олег и Катя повернулись к ней одновременно.

«Почему я ее не убил? — спрашивал себя Олег. — Оторвал бы ей голову… Ну, отсидел бы в тюрьме…

Всяко лучше…»

— Мама! — закричала плачущая Катя. — Как ты можешь? Какая ты…

— Стерва, — невольно подсказал Олег.

— Стерва! — крикнула Катя.

— Рано празднуешь победу! — процедила Лена, обращаясь к мужу, и вышла из комнаты, Она продолжала сражаться! Будь прокляты все женщины, лицом уродки и нравом ядовитые змеи!

Их не любят, их не хотят, они мстят! Суки!

— Котенок. — Олег отстранил дочь. — —Умываться и спать! Что у тебя завтра в школе?

— Контрольная по физике.

— Обещай получить не ниже «хорошо» и не выше «отлично».

— Папа! А что будет дальше?

— Положись на меня.

Он сидел на кухне, ожидая, пока Катя вымоется в ванной. Зашел к ней в комнату. Дочь лежала в кровати. Он поцеловал ее и поправил одеяло:

— Спокойной ночи!

— Я всю жизнь мечтала, чтобы ты приходил и говорил мне «доброй ночи». Почему ты никогда не приходил?

— Потому что ты не просила, — выкрутился Олег. — Давай договоримся: если у тебя имеются ко мне вопросы, пожелания или просьбы, ты их озвучиваешь. Покажи язык! Язык имеется. Используй его по назначению.

В комнату жены Олег вошел без стука. Остановился на пороге. Пропустил привычные вступления-упреки, сразу заговорил о деле:

— Кто отведет завтра Катю к врачу? Ты или я?

— Неужели у тебя нашлось время для проблем дочери? — Лена всегда была готова к перепалке.

— Ты или я? — повторил Олег. — Гинеколог?

Так называется женский врач?

— Дочерью займусь я Олег вышел не пожелав доброй ночи. Это было не в их привычках.

В обед Лена позвонила. Катя беременна. Срок маленький, пять недель. Отец, естественно, неизвестен, какой-то сопляк.

Олег решал логическую задачу. Если он выступит за аборт (единственно правильное решение, по его пониманию), Лена обязательно воспротивится.

Если обрадуется пополнению семейства, Лена точно постарается испортить радость.

— Счастлив буду стать дедушкой! — заявил Олег.

Лена положила трубку. О последствиях разговора Олег еще не знал.

Это был второй ребенок, нарисовавшийся на горизонте.

А вечером у него было свидание с Кирой в кафе.

Кира! Единственное первое теплое течение в ледовитом океане его мужской жизни.

И вдруг Кира говорит, что ждет ребенка!

Добили! Обложили со всех сторон! Не вырваться!

Олега скрючило от нервного смеха. Ну не плакать же ему!

ОЛЕГ 2

В сочинском санатории красивую стройную женщину Олег заприметил сразу. Дама, гуляющая в одиночестве. Цену себе знает, цена высока, а на лбу для пошлых приставал почти зримо написано: «Не влезай! Убьет!» Ну и гуляйте, мадам! Наслаждайтесь природой и собственным совершенством.

Покалеченная нога досаждала нестерпимо! Ломать конечности — чепуха, боль можно вытерпеть.

Но реабилитация!.. Бесконечные массажи, лечебная физкультура, физиотерапия, проклятая хромоногость и бесконечные призывы врачей терпеть, ждать и упорно достигать того, что было прежде, что миллионы людей имеют бесплатно, — нормально ходить и бегать.

"Он отбрил Киру грубо и зло, когда в досаде на собственную отекающую ногу свалился на скамейку. Кира решила, что у него сердечный приступ, предложила помощь. Он нахамил.

Остыв, решил извиниться. Кира, крепкий орешек, легко выставила ему дистанцию длиной в километр: мол, извинения приняты, но ближе не подходите. И все же что-то в ней, в Кире, давало азартное основание думать: ларчик можно открыть.

У всякого ларчика есть замок. Нет замка, который не вскрыть при упорстве, опыте и ловкости рук.

Ни опытом, ни упорством, ни ловкостью в обращении с женщинами Олег не обладал. Но была и четвертая вводная — время. Свободное тупое санаторное время!

От нечего делать — так Олег на первых порах объяснял свое преследование Киры. Караулил ее у лечебного корпуса, около столовой, на пешеходной. тропе. Эта тропа напоминала оформленный садовником путь через угодья. Если народ упорно ходит через посадки, надо дорожку превратить в законную. Редкостно нерусский подход к проблеме. По-нашему браконьеров дави до последнего.

К большому удивлению, за аристократически холодной внешностью Киры Олег обнаружил живой ум, прекрасное чувство юмора и душевность, которая пряталась за то ли напускной, то ли годами отработанной строгостью.

Потом была экскурсия в Гагры, где банда малолетних подонков едва не надругалась над Кирой, и она рыдала у него на груди. Олег испытал тогда необыкновенное чувство жалости. Дочь или Веру он жалел совсем по-другому — как слабых, несчастных, зависимых от него и отчасти утомительных.

В жалости к плачущей Кире было что-то донкихотское: вскочить на коня и с копьем наперевес поскакать на подвиги ради прекрасной дамы.

Если бы у Олега внезапно выросли буйные рыжие кудри, или прорезался оперный голос, или глаза из зеленых превратились в голубые, он бы удивился не меньше, чем тому, что с ним происходило. Он считал себя давно и в принципе неспособным на пылкие чувства к женщине. Вся его предыдущая жизнь была подтверждением истины, что женщины — это бесконечные проблемы, нудное кино, на которое по юношеской глупости купил билет. Фильм не кончается, выход из зрительного зала закрыт.

Но с Кирой все было иначе. Он ложился спать с досадой, что ночь их разлучает, и с радостью, что завтра днем ее увидит. Казалось, ток его крови стал быстрее и увеличилась скорость мыслительных процессов, в основном направленных на придумывание: что бы интересное ей сказать, чем рассмешить.

Олег очень боялся оскандалиться в постели. Секса в последнее время он сознательно избегал. Вера — это повинность. Случайные связи в командировках — те же билетики, только на короткометражное кино, которое смотреть вовсе не обязательно.

Все прошло великолепно! Фантастично! Головокружительно! А когда Кира сказала, что у нее десять лет не было мужчины, он вначале не поверил, а потом чуть не лопнул от гордости. Хотелось ходить по свету с грудью, выгнутой колесом от самодовольства.

Он потерял голову. Впервые в жизни, и поэтому, наверное, голова укатилась далеко, вернее, улетела за облака. Пик его безумства пришелся на отъезд Киры из санатория, когда порвал паспорт в аэропорту и едва сдерживался, чтобы не разрыдаться, как карапуз, у которого отняли любимый паровозик, — безутешно и не признавая никаких разумных доводов взрослых.

Наверное, не было ни секунды в оставшиеся санаторные дни, когда бы он не думал о Кире. И чем больше думал, тем более утверждался во мнении, что он, Олег, недостоин Киры. Ему в лотерею выпал счастливый билет на карнавал. Царица бала выбрала его своим кавалером. Карнавал — праздник короткий. Что может предложить плебей королеве? Она рассмотрит его при свете дня и скривит нос.

Отсюда вывод: приеду, не буду навязываться.

Пусть наши встречи будут редкими, тогда во времени они продлятся дольше.

У Олега был приятель, профессиональный ловелас и сердцеед. Он неоднократно провозглашал гениальность пушкинского «чем меньше женщину мы любим…». Прежде эти ухищрения были Олегу неинтересны, а сейчас он их вспомнил и принял к действию. Олег обладал инженерным, математическим, складом ума. Есть область знания, в которой он не специалист, значит, надо прислушиваться к тем, кто съел собаку на неведомой ему науке. Он так боялся потерять Киру, что готов был наступить на горло собственным желаниям видеть ее постоянно.

Когда вернулся из санатория, жизнь благоприятствовала его политике: на работе вагон бумаг и проблем, десяток командировок, дочь чудит. Вера звонит каждый день, докладывает о ремонте, советуется и подспудно спрашивает: когда же ты придешь? Она боялась посмотреть правде в глаза и придумывала оправдания, которые, по идее, должен был произносить Олег.

Но все это было бы ерундой, если бы не подтверждались его страшные ожидания. Кира становилась холоднее и отстраненнее. Он удлинял периоды между свиданиями, бил себя по руке, которая тянулась к телефону, чтобы позвонить Кире. Они встречались, Олег накануне не мог уснуть, его сексуальный потенциал резко падал, он строил из себя бравого и безумно занятого парнишу. Кира все больше замыкалась.

А потом эта сцена в кафе! Если бы существовал Дьявол, Воланд, Черт, Иблис! Олег заключил бы с ним сделку: забирай всю мою оставшуюся жизнь, только дай переиграть тот вечер, когда я мерзко хохотал в лицо любимой беременной женщине.

Господи! А Ты-то существуешь? Почему не наставил? Господи! Ведь она, наверное, согласилась бы выйти за меня! Мы бы жили семьей, настоящей, с ребенком! Я бы их видел каждое утро!

Олег громко застонал и так заскрежетал зубами, что они чуть не раскрошились.

В эту минуту он ехал в машине.

— Нога? — встревоженно спросил водитель. — Сердце?

— Геморрой! — огрызнулся Олег.

— У меня тоже жена не подарок.

Лика заняла столик у входа. Человека, которого ждала, признала сразу. Крупный мужчина в распахнутом драповом пальто, вошел и стал озираться по сторонам. Лика поднялась:

— Вы Волков?

К нему обратилась молодая, очень высокая и заметно беременная женщина. «Сговорились они все,. что ли?» — подумал Олег.

— Да, я Волков. Олег Петрович, — представился он.

Лика почему-то произнесла свое полное имя:

— Гликерия Митрофановна.

— Как-как? — невольно переспросил Олег.

— Зовите меня просто Ликой. Садитесь, пожалуйста.

Олег присел и тут же вынужден был подняться, потому что Лика сообщила:

— Надо что-то заказать. Официантов тут нет.

Сами берут у стойки.

— Понял. Пить что-нибудь будете? — спросил Олег и сам же ответил:

— Не будете. Тогда что? Пирожное? Мороженое?

— И стакан сока. Яблочного, если можно.

Себе он заказал сто грамм коньяку и лимон. Не годится пить средь бела дня, но примем коньяк в качестве лекарства от стресса.

— Меня зовут Лика, — второй раз, уминая пирожное, представилась Лика.

— Я запомнил. С вами в последнее время регулярно общаюсь по телефону?

— Да. У Киры Анатольевны есть сын Лешка. Я сына жена, то есть Кире Анатольевне невестка. Не обращайте внимания, когда я волнуюсь, то говорю как тетя Люба.

— Кто такая тетя Люба?

— Лучшая подруга Киры Анатольевны. Очень колоритная внешность, то есть личность.

— Лика! Эти подробности мне интересны, но все-таки очень хочется знать, где Кира Анатольевна.

— Я не знаю.

— Она просила не говорить мне?

— Нет.

— Что «нет»? Просила не говорить или вы не знаете? Соберитесь, пожалуйста, и выражайтесь яснее.

— Я хочу задать вам вопрос.., очень важный.

Но не исключено, он покажется вам абсурдным, в смысле вопрос… В смысле — вы отец ребенка?

— Да! — Олег ответил, не успела Лика договорить.

Лика задумалась. Олег залпом допил коньяк и во все глаза смотрел на нее.

— Вы можете оказать мне великую услугу? — спросил он. — Хорошо, не говорите, где Кира…

Кира Анатольевна… Но хотя бы записку ей передать? Я напишу?

— Кира Анатольевна удрала.

— То есть?

— Сбежала, скрылась, пропала. Никто не знает, где она.

— Тогда какого.., в чем смысл нашей с вами встречи?

«Мне хотелось на вас посмотреть в том числе», — подумала Лика.

— Кроме того, — продолжил Олег, — что вам было любопытно взглянуть на.., на.., друга вашей свекрови?

— Помолчите! Подождите! — вдруг попросила Лика, и лицо ее стало отрешенным. Руки положила на живот. — Он шевелится! Понимаете? Он ведь разговаривать не может еще, только стучит. Я его слушаю! Если человека не слушать, ему будет горько и обидно…

Олег смотрел на ее живот, в котором шевелился детеныш, и покрывался испариной от непереносимой ненависти к себе. Он мог бы так же положить руки на Кирин живот и слушать биение их ребенка. Он все испортил!

Как давеча в машине, Олег застонал и совершил попытку сломать зубы. Резко встал и пошел за дополнительной порцией коньяку.

Лика выглядела так, словно мысли ее за тысячу верст. Олег кашлянул. Лика очнулась:

— О чем мы говорили?

— Зачем вы меня вызвали?

— Хотела сказать, чтобы вы не беспокоились.

Там, где один ребенок, и второй не помеха. У меня мальчик, а у свекрови девочка. Здорово, правда?

Вам кто больше нравится: мальчик или девочка?..

Ой, я не о том! — запуталась Лика.

— Мне больше всего нравится Кира… Анатольевна.

— Вы ее лю…

— Безумно! — Олег опять не дал Лике договорить.

Выпитый коньяк или нервотрепка последних месяцев были причиной того, что Олег раскрылся перед этой молодой женщиной, как не раскрылся бы на исповеди, если бы таковые посещал.

— Вы знали? — спросила Лика. — Кира Анатольевна вам сообщила о своем положении?

— Да. И я повел себя как последняя скотина.

— Почему?

— Потому что идиот, умственно отсталый, дегенерат, сволочь и подонок.

— Мне кажется, вы хороший человек. И потом… Кира Анатольевна никогда бы не стала.., связываться, любить и тем более рожать от человека, который все, что вы перечислили.

— Вы думаете, она меня любит? — Голос Олега задребезжал от нечаянной надежды.

— Я сейчас все время анализирую ее поступки и действия в последнее время. Но знаете, мне трудно! Потому что сама, как вы видите, и вообще семейная жизнь.., и мужчины, я вам доложу…

— Так что Кира? — прервал Олег.

— Она все время ждала звонка! Вот! Я сейчас понимаю. Возвращается с работы, обязательно спрашивает: «Мне звонили?» Раньше так не было. И потом, она не переодевалась! Понимаете?

Что ж тут непонятного? Приходит человек домой, снимает цивильное, надевает джинсы и старую кофту. Правильно? А она не переодевалась! И макияж до последнего не смывала! Только телефон зазвенит, первая бросается. Вас надеялась услышать…

— Козел!!!

— Что?

— Это я про себя. Понимаете, я думал, как опытные люди советуют… Вот Пушкин: «Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей!» Вы согласны?

— Решительно не согласна! — воскликнула Лика, и на них оглянулись с соседних столиков. Лика перешла на громкий шепот:

— Пушкин совсем другую любовь имел в виду! Вы понимаете какую? А если серьезно и на всю жизнь?! Зачем же ухищрения, интриги и прочая гадость? Вот меня Лешка до женитьбы провожал. Пока обратно ехал домой, из каждого автомата звонил. Если бы он не позвонил пять раз, я бы умерла, наверное.

— Не знаю, как мне быть и что делать! — признался Олег.

Лика никогда не видела взрослого солидного дядечку в таком отчаянии. И она бросила очередную монетку в свою копилку женской мудрости: мы способны видеть перспективу, когда сильные и опытные мужчины поднимают лапки кверху.

— Прежде всего, — потребовала Лика, — сформулируйте свои намерения в отношении Киры Анатольевны!

— Любить! Жениться! Воспитывать ребенка!

Все! Все, что она пожелает!

— Хорошо! — улыбнулась Лика и тут же отключилась на свои заботы, обхватив живот. — Извините, опять шевелится. Чего ему хочется?

— Может, еще подкрепиться, пирожного? — невольно улыбнулся Олег.

Отрешенно глядя в пространство, Лика вполне трезво попросила:

— Лучше мороженого.

Олег сходил к стойке и вернулся с вазочкой, на которой лежали шарики мороженого. Лика мечтательно улыбалась и смотрела в никуда. Через десять минут у Олега должно было начаться важное совещание, но он не рискнул прервать медитацию молодой женщины, которая мысленно разговаривала с еще не родившимся ребенком.

— Мне кажется, — наконец вернулась на землю Лика, — сын будет хулиганом. — Она пальцем показала на живот. — И меня мучает вопрос: надо ли ломать его дурные склонности или, напротив, не давить проявления характера, которые в последующем могут обернуться революционным мышлением и отсутствием инерции восприятия проблем.

Как вы думаете?

— Я думаю, что ваши заботы — самые прекрасные на свете.

— Когда мы найдем Киру Анатольевну, — пообещала Лика, — у вас будут аналогичные заботы.

Я на вашей стороне! Решено!

— Спасибо! Вы не могли бы мне дать возможные адреса, по которым она скрывается?

— Бесполезно. Лешка и.., и Лешкин отец всех перетрясли. Но вы не волнуйтесь! Лешка обязательно найдет маман. Это он Киру Анатольевну так называет. Знаете почему?

— Не представляю.

— Он ее безумно любит, но стесняется своей любви с детства. А я не ревную! Потому что хочу, чтобы мой сын так же любил меня!

— Лика! Вы мудрая девочка.., женщина, — поправился Олег.

— Вы бы так не говорили, если бы знали про "мои заскоки. Я буду держать вас в курсе дела. Тем более, что срочно приезжает тетя Люба. А это как танк с реактивным двигателем.

— Таких не бывает, — улыбнулся Олег.

— Просто вы не знаете тетю Любу! Она с дядей Антоном, ко всему прочему, страшно богаты.

— Лика! Все траты я беру на себя!

— Пишите свои телефоны для связи. Ой, мы прямо как шпионы! Только паролей и отзывов не хватает.

Олег достал визитную карточку и вписал номер сотового телефона.

Телефон в его кармане был отключен. Олег знал, что сейчас идет обвал звонков, совещание уже началось. И тем не менее предложил беременной женщине:

— Вас проводить?

— Да, если не торопитесь. Тут недалеко.

— Я не тороплюсь, — заверил Олег.



Поздно вечером Лика позвонила ему:

— Лешка в ванной, говорю быстро. Я ему про вас не сказала. Плохо, да? От мужа секреты иметь — последнее дело, уже убедилась на горьком опыте.

— Лика, — успокоил Олег, — это временно. Когда все откроется, я возьму вину на себя и объясню Леше. Какие новости?

— Лешка связался с ФСБ. Там такие взяточники! Кошмар! Потребовали от него за данные лэптоп последней модели. Он хочет занять деньги у научного руководителя.

— Завтра у тебя будет компьютер.

— Лучше деньгами. И скажу, что у мамы с папой попросила?

— Умница!

— Ой, Лешка выходит!

— В том же кафе, завтра в одиннадцать, — успел назначить встречу Олег, пока Лика не отключилась.



Бессонница стала постоянной спутницей. Олег сходил на кухню, выпил воды. Из-под двери комнаты дочери пробивалась полоска света.

Жена несколько дней назад заявила:

— Мы все сделали! Если у тебя есть хоть капля сострадания к дочери, не подходи к ней, не заговаривай!

Эта просьба как нельзя лучше соответствовала настроению Олега. Но все, что говорила жена, нужно воспринимать с противоположным знаком.

Олег открыл дверь. Катя, свернувшись клубочком, лежала под одеялом. Горел торшер, и угольками светились открытые глаза дочери, смотрящие на него.

Олег подошел, сел на тахту, откинул одеяло, приподнял Катю, устроил у себя на коленях и заботливо укрыл одеялом.

— Не умею петь песен, — сказал он, — но, если хочешь, я попробую изобразить колыбельную.

— Папа! — тихо пробормотала девочка. — Мне сделали микроаборт и еще лечат от какой-то гадкой болезни.

— Чепуха! — отозвался Олег, тихо ее покачивая. — Было много случаев, когда младенцев, только на свет появившихся, заразили СПИДом. Невинных созданий! У тебя не СПИД? — напрягся Олег.

— Нет, какой-то грибок.

— Ерунда! — повторил Олег. — Мы с тобой должны относиться к этому как к ломанию дров.

Знаешь, котенок, не наломав дров, не получается сделать что-то стоящее. Даже табуретку. У меня, во всяком случае, не получалось. А ты моя) дочь!

— Папа! Я не хочу мое лицо! Оно как маска!

— Верно, малышка, на самом деле ты совсем другая.

— Я больше не буду слушать маму!

— Катя! Ты умная девочка. Я могу воевать со своей женой, твоей мамой. Но я буду подлецом, если стану настраивать тебя против нее. Я и так…

В жизни, понимаешь, ребенок, есть течения и выработанные стили плавания: брасс, кроль, баттерфляй и так далее. Но случаются на пути воронки, большие и маленькие, и тут не до навыков спортивного плавания, надо как попало махать руками и ногами или, напротив, расслабиться, дать себя слегка затащить в воронку, а потом изо всех сил выскочить из нее.

— Почему ты никогда так не разговаривал со мной раньше?

— Я много чего раньше не делал.

— Почему?

— Ответ: я все силы отдал родной отчизне — тебя устроит?

— Да! Ты женишься на тете Вере?

— Нет.

— Папа! Я все знаю!

— Далеко не все. Но я обещаю никогда тебя… тобою.., тобой.., не пренебрегать. И, Катька! Напоминай о себе!

Олег посмотрел на нее — симпатичная счастливая мордаха! Но еще несколько минут назад, беря дочь на колени, он почувствовал знакомый болезненный укол: моя дочь — уродина.

— Пой! — непривычно требовательным голосом велела Катя.

— Что?

— Колыбельную! Ты обещал!

Его песнь вызвала у дочери приступ заливистого смеха.

В комнату заглянула жена:

— Что здесь происходит?

Не отвечая, Олег положил дочь, укрыл одеялом, погасил торшер. Он взял Лену за руку (тысячу лет к ней не прикасался) и отвел в ее комнату:

— Ложись спать. Спокойной ночи!

— Обойдусь без твоих указаний!

Она вступила на привычную тропу войны. Но Олег не был расположен пререкаться.

— Ленка? — спросил он. — А почему ты сама меня не бросила? Отсудила бы имущество, разменяла бы квартиру? Что за удовольствие было жить с таким злыднем, как я?

— Ты уходишь? — вопросом на вопрос ответила Лена. — К Вере?

— Почему? — не слушая ее, повторил Олег.

— Тебе не приходило в голову, — после продолжительного молчания глухим голосом проговорила Лена, — что я люблю тебя? Безумно! Все эти годы!

Она сидела на кровати, натянув одеяло до подмышек, судорожно сдавив край своими длинными костлявыми пальцами. Почти красивая в страсти, даже нос пропал, уменьшился. И абсолютно, абсолютно нежеланная!

— Каждую ночь! — говорила Лена. — Все эти годы! День за днем я ждала, что ты переступишь порог моей комнаты. Что ты.., хоть спьяну! Хоть еще раз! Олег! Как я тебя ненавижу! Пожалуйста!

Ты все равно меня бросаешь! Неужели.., из сострадания… Ну, хоть просто полежи рядом со мной! — закричала она в полный голос.

«Черт дернул меня выяснять отношения!» — подумал Олег.

Вдруг вспомнилось давно забытое чувство: бессилие зверя, попавшего в ловушку. Много лет назад, в институтской аудитории, когда Лена распласталась у его ног. Он тогда чувствовал себя медведем, провалившимся в яму, вырытую для него охотником. Ты силен, крепок, но ты пойман, и тебе остается только выть от отчаяния.

Второй раз Олег не даст себя поймать.

— Извини, — сказал он и вышел.

Его комната не запиралась на ключ, и Олег трусливо соорудил у двери баррикаду: придвинул тумбочку и стеллаж, чтобы Лена не проникла, не забралась к нему под одеяло. В их семейной жизни только этого не хватало: мужу отбиваться от сексуальных домогательств жены.

Когда кто-нибудь из приятелей, друзей или знакомых говорил Олегу, что у него «приятная», «оригинальная», «интересная» жена, он мгновенно записывал этого человека в подхалимы, которому от него, Олега, что-то нужно. Теперь он впервые подумал: может, она действительно бывает небезобразной? И любовники Лены — не всеядные юбочники? То, что любовники были, он знал, она не скрывала («сегодня у меня свидание, ты посидишь с Катей?»), хотела вызвать у него ревность. Да спи хоть с бомжами в подвале! Кому еще ты нужна?

Застарелая ненависть и отвращение Олега были столь велики, что он не мог допустить иного, кроме брезгливого, взгляда на жену. Неужели ошибался? Да какая разница, ошибался или нет? Зачем думать о Буратине, когда можно предаться любимым мечтам о Кире?



На следующий день Олег не вышел на работу.

Пренебрег всеми делами, срочными и "не очень.

Позвонил заместителю, сделал несколько распоряжений и заявил, что по телефону его искать, только если станет известно о начавшейся ракетной атаке.

Олег снял деньги в банке и отправился на свидание к Лике. Она ждала его у входа, пританцовывая от холода и волнения. Длинная, неуклюжая и грациозная одновременно — беременный жирафчик.

«Какие они смешные, эти девочки, — думал Олег, подходя. — И Катька, и Лика… И у меня будет еще одна маленькая дочь, и жена! Бабье царство! Красота!»

— Здравствуйте. Почему вы смеетесь? — поздоровалась Лика.

— Добрый день! Я высчитывал, кем вы будете мне приходиться, когда мы с Кирой Анатольевной поженимся. Ваш сын, понятно, внуком.

Улавливаете, какие замечательные перспективы меня ожидают? Жена, дочь, внук, сын жены и его жена. Лика, я запутался!

— Но, судя по вашему лицу, будущее вас не пугает?

— Безмерно радует! Вы совсем замерзли. Держите деньги. — Олег протянул конверт. — Вас проводить?

— Нет, я боюсь, Лешка в окно увидит.

— Держите меня в курсе дел!

— Обязательно! — Лика помахала на прощание рукой.

Олег приехал на работу. Проходя в свой кабинет через приемную, сказал секретарше:

— Не верьте своим глазам! Меня тут нет! И крепкий чай, пожалуйста!

Секретарша у Олега была новенькой, прежнюю переманили в коммерческую фирму. Новенькая точно попадала под определение птица-секретарь.

Серьезная, лоб нахмуренный, в морщинках вертикальных. По документам ей было сорок лет, на вид — все пятьдесят. За месяц, что она проработала, Олег ни разу не видел на ее лице улыбки, что, впрочем, его устраивало.

Связей в медицинском мире у Олега не было.

Пластическому хирургу, который собирался делать Кате первую операцию, Олег уже не доверял. Тот был озабочен получением неустойки больше, чем судьбой девочки.

Олег мысленно перебрал в уме знакомых, которые занимали высокие посты и были слабы здоровьем. Остановился на академике, который пережил пять инфарктов и на пенсию не собирался. Олег набрал номер его телефона.

У академика не было знакомых хирургов, которые исправляют носы, зато в приятелях числились все ведущие российские кардиологи. А врачи, как и портные, прекрасно знают друг другу цену: кто работает виртуозно, а кто тяп-ляп. Поймать в середине дня активно практикующего врача — все равно что с первого раза вытащить золотую рыбку.

Секретарь принесла очередной стакан чаю, невольно подслушала разговор начальника и, когда он опустил трубку, спросила:

— Олег Петрович! Почему вы не доверяете мне подобную работу?

— Конечно, вы бы лучше справились. Но дело личное…

— Вот и займитесь служебными! Ваш заместитель принес гору бумаг. Если вы их не завизируете, может начаться атомная война. (Оказывается, шутить умеем!) Давайте ваши листочки! Что конкретно нужно? На чем вы остановились?

Около семи вечера секретарь принесла листочек, на котором были написаны фамилия, имя, отчество и телефон хирурга:

— Лучше его только господь бог! По вашему поводу предупрежден заместителем министра здравоохранения. Честно говоря, ходят слухи, что он под следствием.

— Хирург?

— Нет, замминистра. Сейчас хирург только закончил операцию. — Секретарь посмотрела на часы. — Через двадцать минут у него следующая.

Вы будете звонить или я?

— Спасибо, я сам позвоню!

Олег дождался, пока секретарша выйдет, и набрал номер. Начал говорить сумбурно:

— По моему поводу вам звонил замминистра, который…

— В чем у вас проблема? — перебил хирург.

— Не у меня, а у дочери. Отвратительно уродливый большой нос.

— Сколько дочери лет?

— Шестнадцать.

— Запишитесь на прием. Но сразу предупреждаю: ждать придется два-три месяца.

Очевидно, протекция проворовавшегося замминистра большой роли не играла.

— Я не могу провести два месяца, — сказал Олег, — сидя рядом с дочерью и держа ее за руку.

А если я отпущу ее, она может снова попытаться выброситься в окно!

— Ну что с вами делать? — по-стариковски вздохнул хирург. — Ладно, приезжайте. Сегодня в девять вечера.

И положил трубку. Олег бросился в приемную, выяснять у секретарши: куда, собственно, приезжать?



Они с Катей просидели добрый час перед кабинетом хирурга. Он пришел около десяти. Вовсе не старик, возраста Олега. Дико усталый. Олег знал эту усталость за собой: когда не продохнуть от бесконечной работы, но если без нее — лучше смерть.

Хирург не пригласил их в кабинет, плюхнулся на соседнее кресло и заинтересованно уставился на Катю. Глядя на дочь Олега, никто никогда не улыбался. А хирург (и Олег мгновенно проникся к нему благодарностью и доверием) расплылся в улыбке:

— Прекрасно! — пальцами помассировал Катин нос и остался еще более доволен. — Чудно! Замечательный материал! — Поднял ей брови, потянул за краешки нижних век и сообщил:

— Уговорили!

Глазки тоже подправим! Ух ты, малышка! — Он по-отечески взлохматил ей волосы.

— Вы меня исправите? — прошептала Катя.

— По высшему разряду. Нет, я, конечно, не могу обещать, что тебя начнут снимать на обложки журналов! Но пацаны за тобой будут ходить толпами. При условии аутотренинга, конечно. Ты зубы чистишь? Два раза в день? Хорошая девочка! Начиная с сегодняшнего вечера начинаешь говорить своему отражению в зеркале: «Я чертовски красивая и привлекательная!» Повтори!

— Я чертовски.., буду… — промямлила Катя.

— Никаких «буду»! Папаша, позанимайтесь с ребенком. Так, что дальше? Красота требует, сами знаете. После операции месяц на носу гипсовая повязка, само лицо — сплошной синяк и прочие прелести. Надо пережить. На люди лучше не появляться. Рекомендую: во-первых, временно учиться дома, во-вторых, поменять школу. Тактика ясна? — спросил врач Олега.

— Ясна, — подтвердил Олег.

— Тогда все. — Хирург поднялся. — Сдавайте анализы — и милости просим. В регистратуре скажите, что я разрешил без очереди.

Не прощаясь, он ушел в свой кабинет. Олег помог надеть Кате дубленку, сам оделся. И они отчетливо слышали из-за неплотно прикрытой двери извиняющийся, прямо-таки лебезящий голос хирурга, разговаривающего по телефону:

— Таня! Я с работы! Клянусь, звоню из кабинета! Обещал не поздно, да! Таня, прости! Почему никогда не исправлюсь? Я очень люблю свою семью! Как наши детки? Таня, не груби! Если бы ты знала, какой я голодный, ты бы так не говорила!

У нас нет барана? Желаю целиком зажаренного барана на ужин! Кто? Я баран?

По улице Катя скакала вприпрыжку. Олег боялся, что поскользнется и растянется. Так и случилась. Но и свалившись, Катя продолжала весело щебетать.

Ребенок! И все мерзкое: аборт, дурная болезнь — все забудется. На детях и собаках заживает быстро. Олег очень на это надеялся.

КОЛЛЕКТИВНЫЙ РАЗУМ

В квартире на Шаболовке раздавались немые звонки. Леша или Лика поднимали трубку: «Да!

Алло! Слушаю! Говорите!» Ответом было молчание. Но когда Илья вручил Леше фээсбэшную распечатку всех звонков, то «немые» сразу объяснились: они шли из города Алапаевска. Того самого, где жил плодовитый производитель любовных писем.

Получалось, что мама уехала к директору школы; давно и безнадежно в нее влюбленному.

Леша тут же засобирался в дорогу. Но Лика воспротивилась (предварительно позвонила маме).

Они поссорились, потому что Лика призналась в обмане. Начала издалека:

— Лешик! Я ведь не дурочка? Но вынуждена постоянно наступать на одни и те же грабли! Понимаешь?

— Абсолютно не понимаю!

— В этом особенность, загадочность женского менталитета, если хочешь.

— Хочу, чтобы ты выражалась по-человечески!

— Деньги на компьютер дала не мама. Папа и мама сейчас приедут. Деньги дал Олег Петрович Волков, который отец нашего ребенка.

— Что? — взревел Леша.

— Ой! Не нашего лично, а Киры Анатольевны.

— Еще пара таких оговорок, и я за себя не отвечаю!

— Буду следить за своей речью? — пообещала Лика.

— Откуда ты знаешь Волкова и что он тот самый?

— От.., из.., из телефона!

— Лика!

— Правду говорю! Он звонил и звонил. Я прямо спросила: вы отец? Он не отказывался. Леша, он очень приличный и симпатичный мужчина!

— Вы виделись?

— Один, то есть два раза.

— За моей спиной! Ты постоянно конспирируешь от меня! Жена называется!

— Я ведь тебе про грабли говорила! — чуть не плакала Лика.

— Плевать мне на грабли, лопаты и вашу дачу в целом!

— Только не говори такого при моих родителях!

Они сейчас приедут. И еще тетя Люба с дядей Антоном. Ты же знаешь тетю Любу! Я их не звала!

Тебя Люба побывала у них несколько дней назад. Пронеслась метеором, вывалив массу наполовину непонятной информации: хорошо выглядите, детки, Лика, сиди дома, чтобы не поскользнуться на улице, и побольше гуляй, детского приданого не покупайте, я два вагона привезла, плохая примета заранее показывать, кроваток еще нет, но я знаю, какие нужны, сами не покупайте, у нас с дядей Антоном планы, но вы еще маленькие, чтобы их знать, о маме не беспокойтесь, ее через банк и правительство найдут, или дяде Антону не жить, паршивая погода, зима толком не наступает, ходить не в чем, я была в нескольких магазинах, ассортимент на уровне, если деньги нужны, говорите прямо, не берите пример со своей щепетильной мамочки, которая в липовые командировки ездит, а у наших деток в Англии все путем, вчера с ними разговаривала, намекнула про нас с папой, у них волосы дыбом, то есть одобрили, ой, смотрите, в телевизоре реклама, я ее уже видела, про зубную щетку, которая проникает в труднодоступные места, скажите, у каких людей зубы в труднодоступных местах?

Леше и Лике практически не удалось вставить ни слова. Они были страстно обцелованы, обглажены, одарены двумя корзинами с рыночными продуктами, и тетя Люба умчалась, как она сказала, «за трусами для мужа, а то этот олигарх в драных портках шастает, что характеризует его как верного мужа».

Перед приходом Леши, который встречался с фээсбэшным Ильей, тетя Люба позвонила:

— Не бойтесь, мы с дядей Антоном к вам вечером приедем!

Лика не поняла, чего бояться, и не успела сказать о звонке мужу, потому что они начали ссориться. И до прихода гостей Лешка дулся, хотя времени было в обрез: надо чем-то людей угостить.

Лика решила делать пиццу, которая у них называлась «Наше все». Рецепт элементарен: шинкуется все, что способно шинковаться, и вываливается из всех консервных банок содержимое на сочень теста размером с самый большой противень. На такие детали, как сочетание шпрот с солеными огурцами или вареной колбасы с яблоками, обращать внимания не следует. Главное, чтобы было чем все сверху прикрыть — залить майонезом или засыпать сыром.

Леша шинковал продукты, Лика раскатывала тесто. Леша сотрясал в воздухе ножом и обещал, если Лика не прекратит секретничать, завести личные тайны. Лика размахивала руками в муке и оправдывалась, что личных секретов не имела и не имеет, все только чужие. А если Леша будет что-то скрывать от нее, то она подумает, будто Леша, как папа, может на сторону свернуть. А она, Лика, как ее мама, будет страдать? Они быстро орудовали руками и в такт, быстро, обменивались упреками.

— У нас еще один ребенок не родился, — проговорила Лика со слезами в голосе, — а ты уже…

Леша отложил нож, обнял жену:

— Человек, способный постичь законы женской логики, заслуживает Нобелевской премии.

Они помирились.

Первыми приехали родители Лики. Лешка со свекром разложили в комнате Киры Анатольевны большой стол. Ирина Васильевна помогла дочери накрыть. Только вытащили пиццу из духовки, прибыли Хмельновы.

Люба и Антон были знакомы с родителями Лики, точнее, виделись на свадьбе ребят.

Лика разрезала пиццу и разложила по тарелкам.

Ирина Васильевна приподняла краешек верхней корочки и усмотрела в начинке несусветное: рыбные консервы и какие-то фрукты. Антон Егорович и Митрофан Порфирьевич принялись было с аппетитом есть. Но застыли с поднятыми вилками, когда заговорила Люба:

— Давайте не ходить вокруг и поперек! В общем, так! Мы Кириного ребенка забираем и усыновляем. Скажи, Антон!

— Угу! — подтвердил он с набитым ртом.

— Не догоняю! — подавился Лешка. — Как это забираете? А кто вам его отдает?

— Правильно, Лешенька! — вступила Ирина Васильевна. — Мы, поди, не безродные! Ребеночка мы с мужем берем. — И толкнула Митрофана в бок.

— Ага! — заверил он, проглотив неразжеванный кусок.

— Папа! Мама! — поразилась Лика.

— Отпад! — резюмировал Лешка.

Но в дальнейший диалог, который было бы точнее назвать перепалкой, никто слова вставить не мог. Схлестнулись тетя Люба и Ирина Васильевна.

— Дите одно, на всех не хватит! — заявила Люба.

— Наше дите! — упорствовала Ирина Васильевна.

— У вас внук будет, а нам по-честному и справедливому Кирина девочка отходит! Я уже вещи купила и ремонт под детскую комнату сделаю, видела один, когда на стенках зверюшки, а на потолке облака.

— Зверюшки, облака! — попеняла Ирина Васильевна. — А сами, наверное, за границу малышку увезете, Родины лишите!

— Ничего подобного! Мы ей гарантируем счастливое детство! Скажи, Антон!

— Ага!

— Счастье на деньги не меряется! — отрезала Ирина Васильевна. — Вот мы со всем сердцем!

Скажи, Митя!

— Угу!

Опытные Антон и Митрофан не пытались примирить спорщиц. Под шумок съели по куску пиццы и попросили добавки. А Лешка не выдержал.

— Послушайте! — перебил он.

И получил дружный отпор.

— Помолчи! — хором ответили ему тетя Люба и теща.

Лика тихо встала и вышла на кухню. Набрала номер Волкова.

— Олег Петрович! Тут такое! Киру Анатольевну, кажется, нашли. Но теперь ее ребенка забирают.

— Кто забирает? — всполошился Олег. — Разве она уже родила?

— Не родила. Забирают мои родители, представляете? И тетя Люба с дядей Антоном. Просто рвут ребенка на части. Но мы с Лешкой ни за что его не отдадим. Хотя вы тоже… Я звоню, потому что вы право голоса тоже имеете. Вам бы лучше приехать! А?

— Сейчас буду! Какой у вас номер квартиры?

Только Лика положила трубку, телефон зазвонил. Это был отец Лешки, свекор Лики.

— Нет ли новостей? — спросил Сергей Викторович.

— Вообще-то есть, — честно призналась Лика. — Новостей много, даже с перебором.

— Я недалеко, заскочу к вам.

Олег и Сергей столкнулись у входа в подъезд, вместе вошли в лифт. Потом обоим будет казаться, что неприязнь возникла интуитивно и сразу. На самом деле они обратили друг на друга внимание, когда оказалось, что им в одну квартиру.

Позвонил Сергей. — Открыл Лешка:

— Папа? Привет! А вам кого? — спросил Лешка Олега.

— Могу я видеть Лику?

— Вы, наверное, — усмехнулся Лешка, — тот самый… Зайцев?.. Овечкин?

— Волков.

Его фамилию Лешка отлично помнил, но не отказал себе в удовольствии вставить шпильку.

— Олег Петрович? Сергей Викторович? — В прихожей появилась Лика. — Что же стоите у порога? Проходите, раздевайтесь, пальто вот сюда, на вешалку. Лешка, принеси еще два стула и тарелки!

— Больше ты никого не пригласила? — спросил Леша громким шепотом, проходя мимо жены. — Папы римского не ожидается?

В комнате Сергей расцеловался с Любой, обнялся с Антоном, поздоровался за руку с Митрофаном Порфирьевичем и Ириной Васильевной.

Сел на предложенный сыном стул.

Олег стоял. Лика его представила:

— Олег Петрович Волков, он.., как бы сказать.

Вот Сергей Викторович фактический муж Киры Анатольевны, а Олег Петрович…

— Будущий! — пришел он ей на помощь и повторил:

— Рассматривайте меня как будущего мужа Киры Анатольевны.

И его действительно рассматривали! Молча, не таясь, сидящая за столом группа людей разглядывала его несколько томительных секунд. Олег покрылся испариной и покраснел. Открыл рот, испугавшись, что пустит петуха, прокашлялся:

— Насколько я знаю, установлен адрес местонахождения Киры Анатольевны. Был бы признателен, если бы мне его сообщили.

— Хорош, будущий муж, — хмыкнул Митрофан Порфирьевич, — не знает, куда невеста сбежала.

— Кира моя законная жена, — напомнил Сергей.

— Я не намерен здесь и сейчас обсуждать характер ваших, давно не близких, — подчеркнул Олег, — отношений.

— А вы сами? — спросила Ирина Васильевна. — Не женаты? ж — Пока женат, — вынужден был признать Олег.

— Я вас где-то видел, — подал голос Антон, — не в Росвооружении?

Олег кивнул:

В — Я вас тоже помню. Нас знакомили на каком-то банкете.

— Самое время о банкетах вспоминать! — укоризненно воскликнула Ирина Васильевна. — Лучше скажите, вам известно, что Кира Анатольевна ждет ребенка?

— Известно! — кивнул Олег и еще больше покраснел.

— И какова была ваша реакция, когда мама вам эту новость сообщила? — спросил Лешка.

Более краснеть Олегу некуда. На помощь пришла Люба. Олег ей понравился. Да и не могла Кира в кого попало втюриться на старости лет.

— Напали на человека! — сказала Люба. — И даже не посадили!

— Прокурор посадит! — съязвил Лешка.

— Закрой рот! — велела ему жена. — Олег Петрович, пожалуйста, присаживайтесь!

Более всего Олегу хотелось унести ноги и познакомиться с родными и близкими Киры в другой, нейтральной обстановке. Но он не мог уйти без адреса и повторил свою просьбу.

— Она в Алапаевске, — смилостивилась Люба.

— Точно! — удивился Лешка. — Откуда вы знаете?

— Кира брала деньги со счета в этом городе, — ответил дядя Антон. — А ты как вычислил?

— Через взятку в ФСБ. Деньги на взятку дал вот этот господин. — Он показал на Олега.

— Да сядь ты! Не торчи столбом! — велела Олегу Люба, легко перейдя на «ты». — Видишь, какая петрушка?

Олег опустился на стул.

— Ума не приложу, почему Киру понесло в Алапаевск? — пожала плечами Люба. — У вас там родственники, знакомые?

— Там живет один человек, — смущаясь, ответила Лика, — который давно и преданно любит Киру Анатольевну. Но у них ничего не было! — горячо воскликнула она. — В доказательство у нас есть несколько сотен писем!

— Несколько сотен писем, — заметил Антон, — скорее свидетельствуют об обратном.

— Как зовут этого человека? — спросил Сергей.

— Игорь Севастьянов, — ответил Лешка.

— Я его помню! — всплеснула руками Люба. Он был ТАК влюблен в Киру! Что даже не то наполовину повесился, не то почти отравился.

— Мало я его по морде бил! — подал голос Сергей. — Он всегда настырным был, как…

— Солитер! — подсказала Люба. — Игорь мне глисту во фраке напоминал. Антоша, ты его помнишь?

— Нет. По-моему, мы отвлеклись, ушли в сторону. Это неожиданное совещание имело повесткой дня… Да глупость оно имело! Я тебе. Люба, говорил! Делим шкуру неубитого медведя!

— Не называй нашего ребеночка шкурой! — воскликнула Люба.

— Он не ваш, мы тоже не крайние! — с вызовом заявила Ирина Васильевна.

— Кстати, у ребенка будет моя фамилия, — напомнил Сергей.

— Руки прочь от моей сестры! — хлопнул по столу Лешка.

Олег переводил взгляд с одного скандалиста на другого и думал: «Либо Кирины родственники дружно сбежали из сумасшедшего дома, либо по мне плачет койка в психушке! Третьего не дано».

— Олег Петрович! — тихо подтолкнула его Лика. — Почему вы молчите? Вы отказываетесь от ребенка?

Но Олег не успел рта открыть, вскочил Лешка:

— Хватит базара! Ситуация предельно ясная!

Моя мама, будучи в положении, обратилась за помощью, участием, или как хотите называйте, к самым близким людям. И получила от ворот поворот!

— Но тебе-то она ничего не сказала! — упрекнула теща. — Если бы не Лика, ты бы решал свои уравнения и в ус не дул!

— Правильно! — согласился Лешка. — И мне страшно обидно, что мама посчитала меня трусом и слюнтяем. Кстати, я ухожу из аспирантуры, чтобы прокормить семью! В которой будет два младенца! На которых попрошу не претендовать!

Дядя Антон, можете меня устроить на доходное место?

— Как уходишь? — ахнула Лика. — А мне ничего не сказал? Уже начинаешь секреты секретничать?

Митрофан Порфирьевич переглянулся с женой.

— Так я и знала! — провозгласила Ирина Васильевна.

— Что вы знали? — огрызнулся Лешка.

Он сел на место и гордо скрестил руки на груди.

Пока родители Лики выясняли будущее семьи их дочери, Люба с изумлением следила за действиями Олега, рядом с которым сидела. Олег гнул вилки! Натурально гнул, то есть нервно! Взял свою и свернул пополам. Взял Любину и тоже согнул. Она подсунула ему вилку Антона. Олег машинально согнул третью вилку. Люба положила под руку Олегу столовый нож. Сделанный из закаленной стали, нож не гнулся. Он сломался с громким треском!

Все замолчали и уставились на кладбище согнутых вилок. Олег опомнился и положил рядом с вилками две половинки бывшего ножа.

Олег не знал, что ему делать. Извиняться за причиненный ущерб? Объяснять этим людям, что он любит Киру больше жизни и никому ребенка не отдаст? Живописать свой позор в кафе? Силой вырвать адрес Киры? На колени перед ними стать? Послать их к чертовой матери?

— Вот и Лика у нас такая! — вдруг заметила Ирина Васильевна.

— Подковы гнет? — поразился Антон.

— В смысле забывчивости, — туманно пояснила Ирина Васильевна.

— Господа! Друзья! — начал Олег. — Я не знаю, как к вам обращаться, и боюсь не найти правильных слов. Потому что.., японский городовой! — сорвался он на крик. — Это не ваше дело! Это наша с Кирой жизнь! — Он кашлянул, понизил тон. — И мы будем рады видеть вас в день нашего бракосочетания и далее на крестинах нашей дочери!

— Хорошо сказал! — одобрила Люба.

— Только неясно, — заметила Ирина Васильевна, — почему Кира Анатольевна сбежала от такого хорошего?

— За полтора часа сплошной бестолковщины, — кивнул Антон, — это первый разумный вопрос.

— Действительно! — подал голос Сергей, которого все время оттирали в сторону, правда при его полном согласии. — Сделайте милость, сударь!

Объяснитесь!

Что он мог объяснить? Душещипательно изложить историю своей жизни? О дочери трезвонить?

Каяться в нервном недуге: хохотать в самые драматические минуты жизни?

На выручку пришла Лика:

— Вот Лешка! Иногда ляпнет не подумав, а потом весь вечер извиняется.

Лику неожиданно поддержали остальные женщины.

— Отец тоже! — кивнула Ирина Васильевна. — Сначала кран открывает, потом затычку ищет! А у крана вентиль есть!

— Ты, Антон! — повернулась Люба к мужу. — «Раковые шейки» от «Гусиных лапок» не отличаешь! А также певицу Ирину Аллегрову от певицы Маши Распутиной!

Олег невольно улыбнулся и поблагодарил:

— Спасибо, дамы! В сущности, вы верно определили суть моего чудовищного проступка.

— Ну, хватит! — повысил голос Антон. — Маразматический диспут затянулся!

По тому, как решительно он заговорил, по выражению его лица, прежде добродушного, а теперь жесткого, присутствующим пришла в голову одна и та же мысль: этот человек может ломать через колено и людей, и ситуацию. Потому и поднялся на высоты, другим недоступные.

— Более никаких дележей неродившегося ребенка! — продолжал Антон. — Никаких разборок!

Никто не открывает рта без моего позволения!

Проблема ясна: Киру надо привезти в Москву.

Звонить мы ей не будем, потому что может рвануть дальше по Сибири. Вопрос: кто поедет за Кирой?

Все, кроме Олега, вдруг, как по команде, подняли руки.

— Ну, детский сад! — возмутился Антон. — Опустите руки, тут не голосуют! Не партсобрание!

— Поеду я! — непререкаемо сказал Олег.

— Логично, — согласился Антон.

— Город Алапаевск, — как из пулемета, выстрелила Лика. — Улица Речная, дом шестнадцать, квартира пять. Записать?

— Нет, спасибо, запомнил! — Олег поднялся. Приятно было познакомиться! И надеюсь, наша следующая встреча пройдет в более.., более теплой обстановке.

— Лешка! — попросила Лика. — Проводи.., отчима, извините, Сергей Викторович!

— У меня нарисовался отчим! — ухмыльнулся Лешка, но поднялся и вслед за Олегом Петровичем двинул в прихожую.

Там они раскланялись, как два испанских гранда. Олег, уже занеся ногу через порог, оглянулся и протянул Леше руку. После секундного раздумывания Лешка руку пожал.

— Антон, ты что, не знаешь? — набросилась Люба на мужа.

— Знаю! — отрезал он.

— Тогда командуй правильно!

— Поясняю для присутствующих, — сказал Антон. — Способов остановить мою жену, когда она рвется спасать любимую подружку, не существует.

Если кто-то их знает, прошу сообщить!

— Без базара! — отозвался появившийся в проеме двери Леша. — Я еду за своей мамой, и точка!

— У тебя жена беременная, — напомнила тетя Люба.

— Перееду на время к родителям! — быстро вставила Лика.

— Антон! Дай нам свой самолет! — потребовала Люба.

Народ не успел поразиться наличию роскоши в виде собственного авиалайнера, как Антон пояснил:

— Самолет принадлежит компании. И это тебе не «мерседес»! Завтра полетите рейсовым. Кажется, все? — спросил он сам себя. — Вот еще! Что за пирог мы ели сегодня?

— Лика только учится готовить! — встала на защиту дочери Ирина Васильевна.

— Можно еще кусочек? — попросил Антон. — Объедение! Люба, запиши рецепт!



На следующий день Олег увидел Любу и Лешу в аэропорту на регистрации билетов.

— Не криви физиономию! — выдала ему Люба. — Здравствуй! Мы группа поддержки. Правда, Лешка?

— Правда! — Леша первым протянул Олегу Петровичу руку.

Было неловко за вчерашнее хамство. Все-таки человек, к которому маман неравнодушна. Папочка сестренки! Цылодобово!

Олег ответил на приветствие и улыбнулся. Наверное, таков закон жизни: вместе с прекрасной женой ты получаешь в приданое замечательных родственников и друзей. Приданым Лены были опустившиеся алкоголики-попрошайки.

В накопителе, пока они ожидали посадки, Олег постоянно давил на кнопки сотового телефона.

Наконец ему ответили.

— Котенок! — взволнованно спросил Олег. — Как ты? Наркоз отходит? Больно? Чуть-чуть? Крепись, малышка! Самое страшное уже позади! Я очень скоро приеду! Никак не мог отложить командировку, потом тебе все объясню. Понимаешь?

Ты у меня молодчина! Я тебя тоже целую, поверх гипса!

Он нажал на кнопку отбоя и объяснил Любе и Леше:

— Сегодня моей дочери делали операцию, очень сложную. Говорит, у нее такое ощущение, что на ней в сапогах плясали. Но хирург классный! Я ему доверяю!

— Как же ты уехал в такой день? — попеняла Люба и тут же понятливо вздохнула. — Хотя конечно! Но рядом с девочкой кто-то есть?

— Да! У нее есть мать.

Часть третья

ВОЗВРАЩЕНИЕ

ТЕПЛАЯ КВАРТИРА

Домой я звонила, чтобы услышать голоса Лики и Лешки. Они разорялись, кричали: «Алло! Говорите!» — но я молчала. Мне нечего было им сказать. Да и сами звонки были проявлениями слабости, которую я давила в себе, а окончательно справиться не могла. Я затаптывала ее, как угли пожара. Но под ногами были торфяники, огонь уходил вглубь, прятался и назавтра снова вырывался язычками пламени.

У меня было много аргументов в защиту собственного положения, как не самого отчаянного. Аргументы в избытке предоставила отечественная история, в которой если не война, то революция. Русские бабы пахали на коровах, рожали в поле, видели, как умирают их дети от голода, теряли любимых и мужей.

Молодые женщины, нецелованные девушки жили с сознанием, что никакого личного счастья не будет и впереди только работа на износ ради куска хлеба.

В свете этих трагедий я устроилась по-царски.



Сотни, если не тысячи раз я слышала: Москва — это еще не Россия, в провинции люди живут очень тяжело. Но лучше один раз увидеть… И научишься радоваться тому, чего прежде не замечала. Например, теплу в доме.

— Нам повезло, — сказал Игорь, когда мы вошли в его квартиру, — наш дом относится к котельной ферросплавного завода. А через улицу дома «Стройдормаша».

В ответ на мой удивленный взгляд пояснил:

— Большую часть Алапаевска обогревают предприятия. Некоторые отключают обогрев за неуплату. Мало кто способен оплачивать тепло по нынешним тарифам, да и теплотрассы в аварийном состоянии, — И как сибирской зимой, — спросила я, — живут те, кому не дают тепла?

— Так и живут, — просто-обреченно ответил он. — В моей школе тоже проблемы. Сократили уроки до тридцати минут. Дети мерзнут, болеют.

Наверное, на следующей неделе вообще отменим занятия. Но у меня дома тепло, правда? — снова с гордостью повторил он.

Градусов шестнадцать, определила я. Дома при такой температуре обязательно включаю электрокалорифер.

У Игоря маленькая двухкомнатная квартира с крохотной кухней и совмещенным санузлом. Ремонт давно не делался. Мебель куплена лет тридцать назад, когда выбрасывали добротную деревянную и покупали шкафы из полированного ДСП. Со временем полировка подернулась сеточкой трещин и помутнела. Дверцы шкафа, когда Игорь их открывал, громко скрипели.

Если бы я не знала, что здесь живет одинокий мужчина, решила бы, что квартира принадлежит женщине почтенного возраста. В серванте за стеклянными раздвижными дверцами — сервиз неполного комплекта и с щербатыми чашками, разномастные фужеры и рюмки, фарфоровые статуэтки, хрустальные салатник и конфетница. На стене ковер, диван и два кресла накрыты покрывалами, когда-то плюшевыми, а нынче протертыми до матерчатой основы. Салфетками и скатертями накрыты все поверхности: сервант, телевизор, тумбочка, на которой он стоит, журнальный столик. На подоконнике большая ваза с искусственными цветами — под ней салфетка. Рядом деревянная скульптурная композиция борющихся медведей — под ней ажурная салфетка.

Во второй комнате кровать под покрывалом с бахромой и (тысячу лет такого не видела) в изголовье две подушки одна на другой, а третья сверху поперек с торчащими углами.

«Чего-то не хватает для полноты композиции», — подумала я. И вспомнила. В херсонских домах Любиной родни так же тщательно заправляли кровати, но сверху на подушки еще набрасывали гипюровую круглую накидку.

Кроме кровати, здесь поместился небольшой письменный стол с лампой и двустворчатый шкаф для белья. Проход между мебелью — не шире лесной тропки.

Игорь хлопотал, накрывая на стол, нервничал, не знал, куда меня посадить.

— Тебе будет удобно на диване? Нет, лучше в кресло, я пододвину.

Он склонился, перенося кресло, и с лысины Игоря упало несколько длинных прядей. У него прическа, которую называют «внутренним займом», когда с одной стороны отращивают длинные волосы и укладывают их поперек головы, закрывая плешь. Сейчас редко такое встретишь. На лысых мода. Даже имеющие отличную шевелюру мужчины стригутся чуть не под нолик.

На «внутренний займ» я обратила внимание еще на вокзале. Ветер подхватывал прилизанные волосы, и они развевались в воздухе. Наверное, лысина у Игоря появилась давно, как и наивный способ ее маскировки. Выработалась привычка рукой ощупать голову, водрузить волосы на место и прибить их приглаживающим движением. Жест напоминал потешное детское самолюбование: гладит себя человек по голове и только не приговаривает:

«Хороший! Хороший мальчик!»

Фигура у него не мальчиковая, а, прямо сказать, бабья: широкие бедра и расплывшийся по талии живот, широким валиком нависающий над брючным ремнем..

Мы с Игорем ровесники. Но принять этот факт мое сознание отказывалось. Не могла я быть такой же старой, потрепанной, молью побитой, как он!

Не комплиментом, а констатацией истины восприняла его восклицания:

— Ты почти не изменилась, Кира! Такая же красавица!

И вместо того, чтобы поблагодарить за добрые слова, я согласно кивнула и предложила помощь в сервировке стола.

— Нет! Что ты! — замахал руками Игорь. — Все сам! Столько дней только и думаю, чем тебя угостить, какое меню предложить.

Меню состояло из вареной колбасы и сыра, порезанных полукругами и уложенных солнышком на тарелке. Банки шпрот на блюдечке. Грибов маринованных и соленых — по плошке (вот это здорово!). Квашеной капусты с клюквой и двух бутербродов с красной икрой. Меня заинтересовало: купил ли он банку икры и решил ограничиться двумя порциями, остатки ли это прежнего подношения, например благодарных родителей директору школы. Не продают же в Алапаевске икру чайными ложками! Не угадала!

— Бутерброды купил в ресторане, — сообщил Игорь. — Надеюсь, свежие.

— Спасибо! Очень трогательно! — поблагодарила я.

И мысленно призвала себя укротить столичный снобизм, прекратить выставлять отрицательные отметки человеку, от которого зависело мое существование.

— На горячее котлеты с картошкой и торт. То есть торт к чаю, конечно!

— Великолепно! — с пылким, хотя и совершенно неискренним энтузиазмом откликнулась я. — Очень люблю картошку.

— Горячее сразу принести или позже?

— Лучше сразу.

Он ушел на кухню и вернулся с двумя большими тарелками. На одной лежали четыре котлетки, на второй курилась парком пирамида вареного картофеля. Отлично! Картошка и грибочки — мне есть чем полакомиться.

— Выпьем, Кира? — Игорь достал из серванта рюмки, поставил на стол бутылку. — Коньяк! Пять звездочек!

— Вообще-то я не пью…

— Чуточку! За встречу! Хоть пригуби!

— Хорошо! Садись уже, пожалуйста. Все прекрасно! Давай праздновать! , Игорь пригладил волосы, которые на сей раз были в полном порядке, и сел в кресло на противоположной стороне журнального столика.

— Дорогая Кира! — начал он пафосно и трогательно. — Многие годы я мечтал об этой встрече! Не надеялся, но мечтал! И вот мы встретились, ты приехала!

У него заблестели глаза от навернувшихся слез.

Игорь сбился, разводя руками в стороны, подыскивал слова.

— Давай выпьем! — пришла я на помощь. — За встречу! Негаданную и, дай бог, счастливую!

Пригубив рюмку, я поставила ее на стол. Игорь свою осушил. Не успела я разжевать и проглотить первый кусочек картошки, а Игорь снова наполнил рюмки, мне капнул, себе доверху. По тому, как он опрокидывал спиртное в рот, как торопился со следующей порцией, можно было судить, что выпить он не дурак.

— Дорогая Кира! — Он поднял рюмку. — Сегодня самый счастливый день в моей жизни! Он наступил! Ты здесь! Ты ко мне приехала! За тебя!

Мою единственную и, не побоюсь этого слова, великую любовь!

Я поднесла рюмку ко рту и поставила на стол, Игорь выпил до дна. Незадержавшийся третий тост тоже начинался с «дорогая Кира» и прославлял чувства, которое мы (теперь уже почему-то вместе) пронесли через годы.

От коньяка или волнения привыкший к низкой температуре Игорь раскраснелся. Ему было не холодно в одной рубашке. А я начинала постепенно коченеть. Ноги леденели. Если в квартире и было шестнадцать градусов, то на уровне потолка, а по полу отчаянно сквозило. Я уже шмыгала носом, который четко сигнализировал о подготовке к простуде. Только ее сейчас не хватало!

— Игорь! — попросила я. — Не мог бы ты мне дать что-нибудь теплое на ноги? И заодно свитер или кофту?

— Ты замерзла? — удивился он.

— Очень! — призналась я. — Боюсь простудиться.

— Странно, но ведь у меня топят! Ты уверена, что тебе холодно?

— Абсолютно! Зуб на зуб не попадает!

— И окна на зиму у меня тщательно заклеены…

Он сидел и рассуждал, вместо того чтобы подняться и выполнить мою просьбу! Тогда я удивилась, а позже поняла: это стойкая черта характера.

Как говорит мой сын, системный сдвиг по фазе.

На любую просьбу, пусть самую незначительную, на микроскопическую жертву с его стороны Игорь отвечает долгим и тщательным разбором поступившего запроса. Чаще всего просьба удовлетворяется, превращаясь в его великодушное одолжение.

Но следующий раз хорошенько подумаешь, прежде чем просить.

Великая любовь вовсе не отрицает прижимистое занудство — и то и другое отлично сосуществуют в одном человеке.

Наконец, я получила валенки и толстый шерстяной свитер. Жить стало веселее. В комиксах иногда рисуют мечты героев — в виде облачка над головой и картинки в нем. У собаки в облачке косточка, у рыбака громадная рыбина на крючке… Если бы имелся способ увидеть мое облачко в данный момент, то в нем крутился бы целый мультфильм. Вот я стою под горячим душем, потом закутываюсь в толстый махровый халат, иду в свою комнату, забираюсь под невесомое, но очень теплое пуховое одеяло, включаю лампу, беру книгу, мурлыкаю от удовольствия. Одна, в тепле и уюте!

После четвертого или пятого тоста, когда в бутылке почти не осталось коньяка, Игорь от слов любви перешел к ее физическому выражению.

— Кира, дорогая!

Он вскочил, подошел ко мне, склонился и обнял. Мой подбородок оказался на плече Игоря. В зеркало серванта я видела половину его туловища со спины — ноги и широкий зад. От Игоря пахло дешевым одеколоном. «Шипр» или «Тройной»? В детстве на основе этих одеколонов и гусиного жира мне делали компрессы, когда болела бронхитом.

Запах детских горячечных болезней! Как я ненавидела этот запах! Им несло из открытых дверей мужского зала в парикмахерской. «Мама, — спрашивала я, — зачем мужчины позволяют, чтобы от них пахло компрессами?»

После объятий пришел черед поцелуям. Игорь лобызал мою шею, двигался по кругу. «Бедный, — пожалела я, — наверное, очень неудобно стоять на прямых ногах, согнувшись! Хоть бы присел, еще радикулит заработает!»

Волосы у Игоря растрепались: «внутренний займ» покинул лысину и свалился длинными прядями на ухо.

Что делать, я не знала. Но долго этого выдержать не могла — точно. Игорь взял в руки мое лицо, прижался губами к моим губам.

О, горе мне! Цылодобово!

«Один, два, три…» — мысленно отсчитывала я секунды пытки. На счете «семь» застонала — не от страсти, естественно, от отвращения. Прежде всего — к себе самой. Игорь совершенно не правильно понял мою реакцию и усилил пыл по обсасыванию моих сомкнутых губ.

— Подожди! — Двумя руками я уперлась в его плечи и оттолкнула. — Игорь! Нам надо поговорить. Сядь, пожалуйста!

— Кирочка моя дорогая! — проговорил Игорь и с удовольствием подчинился.

Именно с удовольствием! Или с облегчением?

То ли спина устала, то ли… Да! Не так уж велика была его страсть не в платонической, а в эротической части. Пусть мой сексуальный опыт невелик.

Но я отлично знаю: возбужденный и влюбленный мужчина, да еще под хмельком, без клея намертво приклеивается, отодрать его от себя можно только с кожей.

— Никогда не называй меня Кирочкой! Или Киркой! — говорила я, пока Игорь наливал себе коньяк. — Только Кира! Договорились?

— Хорошо, Кирочка! Твое здоровье! — отсалютовал рюмкой, выпил, закусил коньяк грибком.

— Игорь, я должна объяснить, почему к тебе приехала. Но прежде всего: очень благодарна тебе за письма и за преданную любовь. Собственно, поэтому, оказавшись в тяжелой ситуации, я бросилась к тебе. Игорь, похоже, ты не замечаешь, но я в положении.

— В тяжелом, — кивнул он, — надо воровство приравнивать к убийству.

— Какое воровство?

— Тебя же в поезде обчистили. Сама говоришь — тяжелое положение.

— Ты не понял! Я имела в виду беременность.

Игорь, я жду ребенка!

Игорь заморгал, уставился на мой живот, потерял дар речи и трезвел на глазах. Мне было его искренне жаль. Бедняга! Влип! Всю жизнь любить принцессу — и получить ее на старости лет и в интересном положении! Не позавидуешь.

Речь к Игорю не возвращалась. Я вылила в его рюмку остатки коньяка:

— Выпей!

Не помогло. Он молчал и хлопал глазами. Поставила перед ним свою полную рюмку:

— Выпей!

Подействовало. Игорь заговорил:

— Но как же так, Кира? Ты не шутишь?

— Не до веселья.

— Понимаю. То есть не понимаю! Ты хочешь сказать, что тут, у меня, через некоторое время собираешься родить ребенка?

Тем же изумленным тоном он мог бы спросить: собираешься устроить террористический акт и взорвать президента России?

— Да! — мужественно ответила я.

— Мне надо.., извини, я сейчас. — Он поднялся и ушел на кухню.

Вернулся с початой бутылкой водки. Налил себе и залпом выпил.

Мне ли осуждать Игоря? Напивается, и правильно делает! Отец моей дочери, пока не родившейся, хохотал мне в лицо. Сергей, юридический муж и, как я считала, верный друг, побоялся даже фамилию ребенку дать. Подруга Люба мою беременность посчитала глупой шуткой. У сына будет свой малыш, не до распутной маман Лешке.

В определенном смысле Игорь поступил благороднее других — не показал мне на порог, а с тихим ужасом надирался, пока не отключился в кресле.

Кое-как я доволокла его до кровати в спальне.

Не тащила на себе, ногами Игорь все-таки перебирал и пьяно твердил: «Кирочка! Моя Кирочка! Как же так?»

Свалила его поверх покрывала и подушечной пирамиды. Сняла тапочки, закинула ноги. Чем бы его укрыть? Неудобно копаться в чужих шкафах.

Принесла из большой комнаты покрывало с дивана и набросила на Игоря.

Что-то неуловимо хорошее произошло со мной в последние минуты. Даже приятное. Не сразу поняла — ноги перестали мерзнуть. Спасибо валенкам!

Убрала со стола, вымыла посуду, остатки еды поставила в холодильник. Надо устраиваться на ночь. Хорошо бы помыться! В квартире Игоря не было магистральной горячей воды, имелась газовая колонка. Как ею пользоваться, я не знала. Когда мыла посуду, открыла кран с красной пипочкой, в колонке вспыхнули газовые горелки, и она загудела, точно реактивный самолет на старте. Я в испуге закрыла кран, горение прекратилось. Вспомнила публикации, в которых говорилось, что газовые колонки — самая частая причина взрывов и пожаров. Не надо взрывов! Вскипятим чайник и помоемся, ввиду марсианского холода в ванной, оголяя части тела по очереди.

С валенками я расстаться решительно не могла. Так и легла на узкий диван: в спортивном костюме, в валенках, укрывшись подаренной проводницей шинелью.

— У тебя есть два положения, — сказала я дочери, — они же мои: на боку и на спине. Не вертись! Считай, что мы все еще в поезде. Мы с тобой куда-то едем, малышка! «Ту-ту!» — гудит паровоз. Я расскажу тебе сказку. Про Колобка, который ото всех ушел. И никаких вопросов о твоем папе! Мы ведь запретили себе думать о нем!

Чуть-чуть вспомнить? Одну капельку? Только чтобы тебя убаюкать? Хорошо! Заткни уши! Мои воспоминания — не для маленьких девочек. Они для очень взрослых, глупо и сокрушительно влюбленных женщин…



Скверный характер Игоря, непрезентабельную внешность и даже возможные страшные былые и будущие преступления — все ему и навеки мною простится за разговор, который состоялся у нас утром.

Игорь растолкал меня за плечо:

— Кира! Чайник вскипел. Пойдем завтракать.

Для человека, который накануне выпил бутылку коньяку и много водки, Игорь выглядел превосходно. Помятый, но побритый, с запахом перегара, но с ясными глазами, он сидел за маленьким столиком на кухне. Разогрел на завтрак вчерашние котлеты, сделал бутерброды с колбасой и сыром, заварил чай, дурного сорта, но крепкий.

Игорь ел механически и активно. Не отрывал взгляда от тарелки, шумно прихлебывал чай из большой кружки. Я вяло кусала бутерброд и ожидала, что, насытившись, Игорь пустится в пространные рассуждения, он-де не может пригреть меня в моем нынешнем состоянии, виновником которого отнюдь не является.

И я очень сильно ошибалась!

— Кира! — поднял голову Игорь. — Я долго думал над сложившейся ситуацией.

«Когда думал? — хотелось фыркнуть мне. — В пьяном бреду?» Хорошо, что промолчала.

— В сущности, — продолжал Игорь, — случилось то, о чем я мечтал всю жизнь.

Тон его был вовсе не оптимистичным, но смысл слов обнадеживал.

— С юности я мечтал видеть тебя своей женой.

Иметь семью. В моей школе шестьсот тридцать два ученика, они полностью реализуют мои отцовские… Это я не о том… Семью с тобой и, возможно, ребенком. Ты приезжаешь и даришь мне мою мечту.

Нобелевские премии! Голливудские «Оскары»!

Ерунда! Мишура! Лицо человека с настоящей, давней и вдруг реализованной мечтой — это глубочайшая печаль! Самые умные люди японцы. Потому что кто-то из них сказал: нет ничего горше достигнутой цели.

Я была готова накрыть рот Игоря ладошкой и сказать: «Молчи! Спасибо! Сегодня же уеду!» Но тут шевельнулась дочка. Двинула пяткой или локотком мне в печень, требовательно и настойчиво: «Не дури! Забудь о гордости и о жалости! Куда ты со мной потащишься? Все, приехали! Конечная станция! И дядечка Игорь почти симпатичный, если не сравнивать…»

— Кира! Глубоко признателен тебе за доверие!

Будь моей женой.., если не возражаешь.., пожалуйста…

Наверное, даже определенно, в своих фантазиях он представлял эту сцену много раз и в гораздо более романтических вариантах. Но ведь и я не собиралась заводить новую семью! Игорь был бы последним, за кого я бы вышла! Он и оказался последним! Единственным!

Поднявшись из-за стола, обогнув его, я подошла к Игорю, обняла за шею. Если в данной позиции посмотреть на меня (в зеркало серванта, например) сзади, в профиль и всяко — ничего изящного не увидеть.

— Спасибо! — поцеловала Игоря в щеку. — Постараюсь не доставить тебе много хлопот.

Вернулась на место. И мы обсудили, как станем жить дальше.

— Ты не возражаешь, если у нас будет отдельный бюджет? — спросил Игорь.

— Господи! — воскликнула я.

«Как могут, — имела в виду, — уживаться в человеке благородство высокой пробы и мелкое скупердяйство?»

— Ты против? — быстро отреагировал Игорь. — Ты говорила, что материально…

— Вполне обеспечена. — Я не знала, говорю правду или обманываю, но Игоря надо было успокоить. — Отделения «Нефтьпромбанка» у вас есть?

Мои деньги там на счете.

Идиотка! Нам перечисляли зарплату и премии на счет в банке, по карточке мы их получали. Ежемесячно я снимала подчистую — боялась дефолта, складывала купюры в «Живопись Джотто». Дефолт имел обличье тучной попутчицы в поезде Москва — Нижний Тагил. Пришли ли на счет зарплата и командировочные (Антон! Вечная тебе благодарность!), я не знала.

— Кажется, есть! — обрадовался Игорь.

Первая его улыбка за утро! Бедный жених! Или муж? Или отчим?

Дочь снова принялась лягать меня в печень.

Пришлось положить руку на живот и придавить ее капризы.

— Игорь! — Другой рукой я накрыла его ладонь и постаралась улыбнуться широко, до коренных зубов под коронками. — Никаких трат с твоей стороны! Только информация! Где находятся: первое — отделение моего банка; второе — магазин секонд-хенда; третье — женская консультация, четвертое — рынок или продуктовый магазин?

— Все тебе покажу! Вот только женская консультация.., не имею понятия.

— Можно по телефонной справочной выяснить, — улыбнулась я.

И принялась говорить об Алапаевске. У меня давняя привычка перед посещением нового места заранее как можно больше узнавать о нем. С появлением Интернета это стало совершенно просто.

Игорю было приятно, что я знаю историю Алапаевска, начавшуюся в восемнадцатом веке с открытия железоплавильного завода, что хочу посетить музей Чайковского, который провел здесь детство, побывать на месте казни царской семьи, где построили часовню, и съездить в музей деревянного зодчества в двенадцати километрах от города.

На самом деле ни на какие экскурсии я не собиралась — не до культурной программы. Хотелось доставить удовольствие Игорю. Ведь любой человек ценит, когда его родиной интересуются и прославляют ее. Цель моя почти была достигнута — Игорь улыбался и активно поддерживал краеведческий разговор. Но тут я совершила промашку.

Ползая в Интернете с запросом в поисковых системах на «Алапаевск», я попала на сайт городского детского дома. И порадовалась за сироток: на фото они выглядели не несчастными, а, напротив, очень довольными. Жизнь у них, если судить по выложенным материалам, била ключом. Сайт сделан на хорошем профессиональном уровне, а призывы о спонсорстве и добровольных пожертвованиях — корректные и без попрошайничества.

По мере того как прославляла Алапаевский детский дом, лицо Игоря становилось все мрачнее. А потом он разразился гневной тирадой в адрес директора детского дома, с которым был на ножах.

Типичная внутрикорпоративная склока, поняла я.

Соперничество двух примерно равных по силе, профессиональным данным, уровню занимаемой должности коллег.

Я свела разговор к шутке. Проводила Игоря на работу.



Музей Чайковского мог подождать, а в детский дом обязательно наведаюсь. Конечно, хочется надеяться, что роды мои пройдут благополучно, что я останусь жива и здорова. А если нет? Конечно, не хочется думать, что Лешка бросит новорожденную сестру на произвол судьбы. А если бросит? Конечно, Любе ничего не стоит с ее-то деньгами пристроить малышку. А если Люба не захочет? Я была обязана рассмотреть все варианты. В том числе и откровенно горькие: Игорю, Сергею и, самое печальное, Олегу девочка даром не нужна. Я решила написать на случай собственной смерти письмо-завещание, в котором четко расписать судьбу дочери, в том числе и в варианте хорошего детского дома.

МИЛЫЙ ИДЕАЛ

Наше с Игорем совместное житье нельзя было назвать семьей, или союзом друзей, или коммуной.

Это было сосуществование беременной домработницы и занудного ответственного квартиросъемщика. Хозяин на работницу не посягал, не домогался, она в полнейшей безопасности спала на диване в большой комнате. Но фактически взяла мужика на довольствие.

На свои деньги я покупала продукты, средства гигиены и прочие бытовые мелочи. Готовила, убирала, стирала, утюжила белье. При этом жесточайшим образом экономила деньги, которые очень понадобятся после рождения ребенка. О геле для душа, дорогих шампунях и кремах для лица было забыто. Детское мыло, зубная паста отечественная, стиральный порошок из самых дешевых, средство для мытья плиты и раковин — разбавленный водичкой песок за три копейки. Я купила минимум белья и одежды, каждый вечер стирала, чтобы наутро иметь чистое.

Постепенно мое скупердяйство дошло до раздельного питания с Игорем, о чем он не подозревал. Раздельность касалась и продуктов, и времени принятия пищи. Пока Игорь был на работе, я втихую лопала. Он приходил, я накрывала ужин и сама только чай пила. Готовила Игорю котлеты из подозрительного, но крайне дешевого фарша, себе покупала двести грамм парной телячьей вырезки.

Он ел макароны на гарнир, я — рыночные овощи.

Ему — минтай, мне — кусочек лосося. Ему — маргарин, мне — хорошее сливочное масло. Игорь довольствовался магазинным творогом, справедливо названным «массой», а себе я покупала крестьянский настоящий творог. Трескала фрукты и тщательно прятала в мусорном ведре огрызки от яблок и косточки от слив.

Мне не стыдно признаться! Стыдно — это когда есть выбор между честным и бесчестным, собственным благом и чужим комфортом. У меня выбора не было! Смысл моего бытия, всех предыдущих и последующих поступков, жертв и лишений сводился к идее блага для ребенка, с которым у нас временно был общий организм. Если бы моей девочке требовалась свежая кровь, я бы ходила на бойню или стала вампиршей. Отдаю отчет у меня произошло искривление сознания, а вместе с ним — моральных норм и этических принципов Но кто сказал, что вырастить в себе здорового ребенка может только восторженная альтруистка? Я плюну этому мудрецу в лицо!

Без чего я бы определенно погибла — это без книг. Забери у меня книги — и я скончаюсь, увяну, засохну, никакие витамины и рыночные продукты не помогут. К счастью, у Игоря была небольшая библиотека. Я ее вмиг прочитала, насладившись полным собранием сочинений Джека Лондона и Тургенева, детективами советской поры про хрустально честных милиционеров-следователей и русскими народными сказками. Осилила «Занимательную физику» для младших школьников, но сломалась на физике для старшеклассников. Пришлось выдержать долгую беседу с Игорем по теме «как это ты жить не можешь без книг?», применить шантаж: «если ты меня любишь, то носи книги из городской или школьной библиотек!», даже слегка всплакнуть, что стало решающим аргументом, заметно напугавшим Игоря. Он стал приносить мне книги, поражался скорости моего чтения и, кажется, забавно не верил, что я действительно перевариваю такую груду литературы. Но, с другой стороны, и допустить, что я требую книг ради перелистывания страниц и рассматривания обложек, он не мог. Противоречие!

Игорю со мной было.., не плохо, но и не хорошо. Идеал лучше иметь не в соседней комнате, а на расстоянии, географическом или временном.

Чем расстояние больше, тем идеал дороже.

Случаи, подобные Игореву, описаны в литературе (хотя и без толкового анализа) и не так уж редки в жизни.

Например, у недавно прочитанного мной Тургенева в «Отцах и детях». Дядюшка Аркадия Кирсанова имел в молодости страстную роковую любовь. От нее остался портрет на стене. Дядюшка, блестящий перспективный офицер, ушел в отставку, похоронил себя в деревне, сидит под портретом и гордо чахнет. (Хотя на самом деле влюблен в простую земную женщину, жену брата. Но это уже другой виток, который гениально наметил Тургенев).

Моя сослуживица, Оля Большая, однажды разоткровенничалась и рассказала историю своей семейной жизни. Вышла замуж по большой любви за парня, служившего в той роте, что мавзолей охраняет. А у парня была девушка где-то на родине под Смоленском, первая любовь и прочее. Оля двоих детей родила, а муж все какой-то наполовину. Оля его в спину толкает — учись, карьеру делай! А он огрызается и ни шагу вперед. Работаю охранником на проходной министерской, и не тронь меня! В ходе семейных баталий однажды выяснилось: муж Олю не любит, а сохнет по той своей смоленской первой любви. Появилась у Оли соперница, как теперь говорят, виртуальная. Чудный идеал, рядом с которым Оля — проза жизни.

Лет пять Оля терпела упреки, против которых нет оправданий. А потом поступили сведения, что первая любовь с мужем развелась и готова Олиного мужа принять (про его выкрутасы в виде пьяных обвинений жене вся родня к тому времени знала).

Оля собрала мужу вещички и помахала ручкой: поезжай, прощай! Будь счастлив, но не забывай про алименты! Через полгода муж вернулся. Реальная жизнь с идеалом и чужими детьми оказалась далеко не сахаром. И Оля, в сравнении с идеалом, при близком рассмотрении сильно выигрывала.

Большая, великая любовь — это смерч, пожар, стихия. Она до углей выжигает человеческую душу.

Но давайте посмотрим с другой стороны. Пожары и прочие бедствия — это то, на что можно легко списать большие убытки. Сколько на складе было товаров? Пиши что хочешь, пожар покроет.

Романтически по десятку лет влюбленные в идеалы мужики вдруг оказываются освобожденными от многих ответственностей. Сидит на диване под портретом — и не тронь, у него была трагическая любовь. Руками не двигает, мозгами не шевелит, денег элементарно не зарабатывает, а право на это имеет! Индульгенцию может предъявить! Душещипательная история в багаже имеется. И обязательно наличествует какой-нибудь фетиш; портрет, фото, засушенный цветочек, ленточка с волос (у Игоря — мои письма). Фетиш — это их справка об инвалидности. Только редкая сволочь может на такого бедолагу окрыситься. Он любил! Он страдал!

Он почти калека, подайте, люди, копеечку, проявите сострадание! Поклонитесь перламутровой раковине, в которой он держит жемчужину своей любви!

Я рассуждаю цинично и жестко. Но ведь мне и не семнадцать лет! Я многое повидала. На моих глазах вспыхивали бурные страсти и через некоторое время тихо, скорбно гасли. Создавались и распадались семьи. Пошлые измены соседствовали с фанатичной верностью, эгоизм соревновался с честолюбием, мужская глупость множилась на женскую вздорность, то и другое делилось на здравый смысл, нежность превращалась в терпеливость, а доброта вырождалась в благотворительность. Мой личный опыт невелик, но я сменила столько мест работы (и везде были люди, а значит, и страсти), не говоря уж о прочитанных романах! И с полным основанием могу заявить: в произведении на тему «он ждал ее тридцать лет и таки дождался» пойдет речь о том, как герои с трудом терпели друг друга.

Чтение не из увлекательных!

Меня бесят упреки Игоря. Ему не в радость мое присутствие. Я постоянно совершаю поступки, разрушающие его холостяцкое, железобетонно устоявшееся бытие. Забываю выключить свет в ванной.

Вытерев пыль, путаю салфеточки на подоконнике — какая под вазу с цветами, какая под деревянную скульптуру. Я не закручиваю снизу тюбик зубной пасты! Не кладу четко по секциям вымытые ложки и вилки! Кошмар! Приборы вперемешку! Я стелю в мусорное ведро не рваные, а целые пакеты! На щетке остались мои волосы! На диване раскрытая чужая книга, положенная мною страницами вниз! В холодильнике быстро нарастает снежная шуба, потому что я слишком часто его открываю. В стиральной машине может испортиться нагревательный элемент, потому что я постоянно стираю…

Игорь не повышает голоса, не кипятится, говорит ровно и доброжелательно, называет меня Кирочкой. Он, безусловно, горд собой: пригрел несчастную женщину. Правильно горд. Но если бы «несчастной женщине» было куда податься, она бы умчалась, только пятки сверкали!

По вечерам Игорь смотрит телевизор. Отужинает, выпьет обязательные эн-грамм и садится на диван смотреть телевизор. Каждый день по четыре-пять часов! Ни театра, ни прогулок, ни книг — только телевизор! У нас в семье его называли «ящиком» и включали изредка — новости посмотреть или особо выдающийся фильм. Много телевизора на меня действует как рвотное средство.

Но Игорь обижается, когда я ухожу с книгой на кухню вечером.

— Разве ты не посидишь со мной, Кирочка?

— Да, конечно!

Закрываю книгу, сажусь в кресло, смотрю на экран, чувствую себя несчастнейшим из созданий.

— Кирочка, какой подарок мне сделать на рождение ребенка? — спрашивает Игорь во время рекламной паузы. — Кроватку или коляску?

— Кроватку, — с готовностью отвечаю я и без стеснения перечисляю:

— Кроме коляски, еще нужно пеленки, распашонки, ползунки, одеяла, бутылочки для кормления. Не говоря уже об игрушках и памперсах.

— Памперсы — это от лености, — перебивает Игорь. — Мы с тобой без памперсов выросли, не жалуемся.

«А если спросить наших матерей? — думаю я. — Они вкалывали не хуже шахтеров в забое. И где наши с тобой мамы? В могиле!» Но вслух лицемерно соглашаюсь:

— Правильно. Лучше сразу к горшку приучать.

— О! — восклицает он. — У нас есть горшок!

Еще мой! В кладовке, мама сохранила.

Видела я тот горшок! Когда-то белый, с отбившейся эмалью и множественными ржавыми пятнами. Мне хочется убить Игоря. Но в следующий момент я умиляюсь его благородству.

— Кирочка! Какая фамилия будет у ребенка?

Тебе не кажется, что надо ускорить процесс твоего развода, чтобы мы расписались и ребенок носил нашу с тобой фамилию?

Мое умиление не получает развития, потому что во время следующей рекламной паузы Игорь принимается склонять Сергея:

— Всегда удивлялся, как ты могла выбрать такое ничтожество? Ведь он же пустоцвет! Мотылек, бабочка! Порхает, сотрясает воздух знаниями, полученными из открытых источников. Что он сделал? Что реально создал? Где его ученики? Между тем я тебе писал, на вечере встречи в нашей школе ребята подсчитали: я вывел на дорогу жизни более десяти тысяч человек!

— И куда они ушли? — вырывается у меня.

Игорь не понимает сарказма, отвечает серьезно:

— Если тебе интересна статистика, то могу ее предоставить. По примеру американских колледжей я составил альбомы выпускных классов, в которых прослеживается дальнейший путь наших учеников. Реклама кончилась, давай смотреть продолжение. Тебе нравится сериал?

— Безумно!

Наше общение с Игорем происходит исключительно в рекламных паузах. Если моя речь затягивается, наползает на телевизионное действо, Игорь начинает нервничать: гладит лысину и бросает на экран нетерпеливые взгляды. Я замолкаю, иногда на полуслове, не доведя мысль до конца, чего Игорь не замечает.

Он пуританин, каких поискать. Не поверил мне, что слово «похерить» вполне литературное, есть во всех словарях, обозначает — ликвидировать, разрушить. Слова «гомосексуалист», «оргазм», «секс» — под запретом, как матерные выражения.

Кстати, о сексе. Дух витает, но ведь есть и плоть! Как ее Игорь почти тридцать лет усмирял?

За письмами? Меня разбирало естественное любопытство. В очередную рекламную паузу спросила:

— Игорек, ответь мне откровенно! Сколько женщин у тебя было? За отчетный период нашей платонической любви?

Он оскорбился! Он никогда не думал, что «его Кира» может опуститься до подобных разговоров!

И впервые показал зубы, крепкие и острые:

— Ведь я не спрашиваю, кто отец ребенка, которого ты носишь под сердцем?

«Носишь под сердцем»! Каково выражение! Его употребляли в архаичные времена. Меня не покидало чувство, что Игорь не мой современник, что он остался в прошлом столетии. Остановился в развитии много лет назад. В двадцать первом веке он гость, а не постоянный житель.



Ответ на вопрос, как Игорь утолял не платонические, а физические потребности, я вскорости получила.

Сидела на кухне, поглощала свой конспиративно-витаминный обед, когда раздался звонок в дверь. Быстро заглотила остатки пиршества и пошла открывать.

На пороге стояла женщина в шубе из нутрии и в норковой шляпе. По алапаевским меркам — шикарно одетая. По московским стандартам ей лет пятьдесят. По алапаевским — за тридцать.

Здесь женщины быстро стареют.

— Вы к Игорю Ивановичу? — спросила я. — Его сейчас нет, после семи придет.

— Я к вам!

— Простите? — удивилась я — Можно войти? — спросила визитерша.

— Пожалуйста! — Я отошла в сторону и освободила ей проход.

Она сняла шубу, повесила шляпу на крючок, расстегнула «молнию» на сапогах, сняла их. Безошибочно нашла пестрые комнатные тапочки без задников (я не расставалась с валенками), точно по ее размеру. На ней был костюм: широкая юбка, жакет и под ним блузка с воланами жабо. Жакет застегнут на все пуговицы, бюст крупный, воланы лезут наружу. Приходится подергивать жакет внизу за края. Жест партийной функционерки.

Я начала догадываться, кто пожаловал. Приглашающим жестом показала в сторону комнаты.

Она вошла, оглянулась по сторонам, заметила;

— Почти ничего не изменилось. Только пахнет по-другому.

— Присаживайтесь!

— Да уж присяду!

Она опустилась в кресло, а я — на диван. Она рассматривала меня беззастенчиво и с горькой насмешкой.

— Вот вы какая!

Я развела руками в стороны — какая есть.

— В общем-то ничего особенного, не Мона Лиза! — заключила она с оттенками агрессии в голосе.

— До Моны Лизы мне далеко.

— Как до Луны!

— Вы пришли только посмотреть на меня или хотите что-то сказать?

— Ты беременная! Вижу, да и знаю! У нас тут все про всех знают. А я от него пять абортов сделала!

Что я могла ответить на это заявление? Принять на себя вину? Пустить слезу? Аборт — и вся недолга! Не надо оправдываться! Винить в абортах мужчин — все равно что обвинять их в неспособности забеременеть!

— Это было не только его решение, — сказала я безжалостно. — Но и пять ваших решений!

— Правильно! — сморщившись, как от боли, согласилась она. — Дурой была! Пятнадцать лет! Все ждала! Салфеточки вязала. Эти, видишь? На серванте, под вазой — мои работы. А он письма тебе писал!

Ты бы видела его лицо, когда он писал! Некоторые письма я читала.

«А я далеко не все», — могла бы сказать, но промолчала.

— Как вас зовут?

— Лида.

— А я Кира.

— Знаю! Кира! Свет в окне! Путеводная звезда!

Наш милый идеал! ГОВНО! — вдруг резко воскликнула Лида. — Ты понимаешь, что все это говно?

Ты, я, Игорек наш распрекрасный — все дерьмо!

— Похоже, вы выпили?

— А как же? Для смелости. Но ты не думай, я не оторва. В мэрии работаю, а раньше в его школе воспитательницей у продленников была, там и сошлись. Хочешь сказать, что он пить бросил?

Игорь пил каждый день. Как ни кощунственно звучит, но я была рада. Не поощряла, но и не возмущалась. Ежевечерне он выпивал полбутылки вина или сколько-то водки. Пока не выпьет, занудство его почти невыносимо. Захмелев, Игорь становился добрее и терпимее. До положения риз он никогда не надирался, но на допинге сидел давно и прочно.

— Молчишь? — спросила Лида. — Поживешь с ним и сама начнешь вечерами поддавать. А что еще делать?

— Лида! Получается, я разрушила ваше счастье.

Но в квартире, за исключением тапочек, которые вы надели, никаких признаков женского присутствия не видно.

— Я редко ночевала. Игорь не хотел. А чтоб полностью переехать — и говорить нечего!

— Вы пятнадцать лет, — поразилась я, — приходили сюда как на…

— Работу, — закончила Лида мою мысль. — Правильнее — на случку. Больше всего любила, когда он болел. Я оставалась, ухаживала за ним.

Потом он выздоравливал и выставлял меня, вежливо, но твердо. Ты же знаешь, он не драчун и не скандалист, руку на женщину не поднимет. А первый муж у меня был! Зверюга! Тебе когда-нибудь зубы выбивали? Нет? Очень больно, и морда потом синяя, опухшая. Мне благоверный три зуба выбил.

Видишь? — Она оголила челюсть, продемонстрировав три золотые коронки. — Может, я Игоря и полюбила за то, что тихий и не буйный? — спросила Лида сама себя.

— В тихом омуте… — вырвалось у меня.

— Черти водятся? Самым главным чертом, дьяволицей, ведьмой была для меня ты! Я еще за дверь не успею уйти, а Игорь за письмо садится, и лицо у него делается блаженным, светлым, глаза поют.

Хоть бы раз такими глазами на меня посмотрел! Но что самое обидное!.. Догадываешься?

— Нет.

— Почему я все терпела? Потому что он твердил мне, будто между вами ничего постельного, «плотского» — его слово — нет. Высокие отношения! Такие высокие! Выше неба! А ты приезжаешь брюхатая. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Я знаю, когда ты залетела, высчитала. В Екатеринбург к нему приезжала, да? Когда он в мае на курсы повышения ездил?

Мне бы очень хотелось успокоить бедную Лиду, подтвердить наличие «высоких отношений».

Но ее покореженная судьба против еще не начавшейся судьбы моей дочери? Я в родах могу умереть, Игорь к ребенку привяжется, воспитает. Возможен такой вариант? Возможен! Значит, никто не должен знать об истинном отце. Как бы ни было мне пронзительно жаль женщину, на долю которой по моей невольной вине досталось много страданий!

— Лида, сколько вам лет?

— Тридцать восемь. А на вид?

— Больше тридцати пяти вам не дашь, — соврала я.

— Скажешь! — Она довольно махнула рукой. — И хватит тебе выкать! Мы с тобой почти родственники. Из одного гарема, — хихикнула она. — Давай выпьем? А, тебе нельзя! Ну, так мне налей. Знаешь, где он бутылку хранит?

— В серванте?

— Точно.

Дальнейшее напоминало не выяснение отношений двух соперниц, а посиделки подружек, перемывающих мужику косточки.

В серванте стояла початая бутылка водки. Лида отлила себе полстакана. Недостающий объем в бутылке мы пополнили кипяченой водой.

— Из песни слова не выкинешь, — сказала Лида, отхлебнув из стакана и закусив принесенным мною бутербродом. — Игорь жмот и жадюга. Согласна?

— Полностью! Прижимистый тип.

— А знаешь, сколько у него на книжке? Тридцать тысяч!

— Долларов? — ахнула я.

— Каких долларов, окстись! Рублей, конечно!

Копит, как…

— Гобсек.

— Точно! У него уже две кубышки ту-ту. Одна в начале девяностых, ну, когда у всех в сберкассах обнулилось. Игорь мне проговорился: у него на две машины лежало. А второй раз в дефолт.., когда это было?

— В девяносто восьмом.

— Верно. Игорь чуть не умер от расстройства. В больнице с предынфарктным состоянием лежал.

Сгорели денежки! А он мне ни разу цветочка не подарил! Колечка паршивого! На Восьмое марта — коробка конфет, на день рождения — тортик, вместе и поедали. Вот скажи! Он тебе-то что-нибудь дарил?

— В день моего приезда накрыл стол и купил два бутерброда с икрой в ресторане.

— С икрой? — расхохоталась Лида, еще выпила, расстегнула жакет. — В ресторане? Целых два?

Это любовь!

— Продукты, — пожаловалась я, — и средства гигиены на свои деньги покупаю.

— Неудивительно. Все, что в этой квартире, еще от его матери осталось. Белье постельное, полотенца я приносила. А ему хоть на дырявых спать — без разницы. Главное, чтобы в кубышку копеечку отложить.

— Но, Лида! Игорь не очень много получает.

Школа его обычная, сомневаюсь, чтобы родители большие подношения делали. Да и на взяточника Игорь не похож.

— Не веришь? — подхватилась Лида и бросилась в спальню.

Там она двигала ящиками письменного стола, шуршала бумагами. Вернулась с голубенькой книжкой Сбербанка:

— Смотри!

Мы с большим любопытством перелистывали книжицу. Лида ошиблась. Игорь накопил не тридцать тысяч рублей, а тридцать восемь. Мы вдруг стали переговариваться шепотом. Впрочем, неудивительно — занимались-то почти криминальным делом.

— Зачем он копит? — прошептала я.

— Спрашивала. Говорит, на старость одинокую.

— Женился бы на тебе, детей нарожал и не было бы никакой одинокой старости!

— Знаешь, как он каждый раз беленился, когда я залетала! На ушах стоял, в спину толкал: иди на аборт! Ты молодец, что сохранила. А я дура! Как в песне поется: «все ждала и верила сердцу вопреки».

Дождалась!

— Ты еще не старая, Лида. Еще можешь встретить свое счастье или, правильнее сказать, своими руками его построить. Как думаешь, сколько мне лет?

— Сорок стукнуло?

— Лида! Мне сорок восемь лет!

— Не ври! — в голос воскликнула она. — На десять лет меня старше?

— Получается.

То, что я оказалась преклонного возраста, Лиду вдохновило и обрадовало. Она отнесла и положила на место банковскую книжку Игоря. Мы перебрались на кухню, я заварила чай. Болтали, как записные подружки.

Лида мне понравилась. Она чем-то напоминала Любу, хотя ни во внешности, ни в манерах не просматривалось сходства. Общее — в глубокой природной сердечности. У человека либо есть доброта сердца, иррациональная и безбрежная, либо ее нет.

У меня, например, нет. Вряд ли я прониклась бы состраданием к своей сопернице, будь она хоть трижды беременная. Я бы ее просто вычеркнула из списка знакомых мне людей, из своего сознания, из своей жизни. Я не ревную Сергея к его аспиранточке, я давно не люблю мужа. Но аспиранточка не может рассчитывать ни на каплю моего даже праздного интереса. В равной степени мне неинтересны мухи, пауки, насекомые и земноводные.

А Лида непостижимым образом переносила на меня свои мечты о жизни с Игорем и почти радовалась их воплощению. Я вспомнила, как Лика говорила, будто ее мама в глубине души очень любит Дениску, внебрачного сына Митрофана Порфирьевича. Мудрено! Но все-таки там речь идет о ребенке, невинном и святом существе. Здесь же — разлучница (я), ведьма, которая околдовала любимого и превратила жизнь в груду развалин.

Другая на месте Лиды плеснула бы мне в лицо кислотой. А Лида учила хитростям политики обращения с Игорем:

— Никогда у трезвого ничего не проси! Выпьет, расслабится, тогда и подкатывай. Кино про Штирлица помнишь? Вот и надо как Штирлиц с Мюллером: подкинуть идейку, пусть она в его мозгу варится, а потом он ее за свою выдаст. Ты хоть любишь, его? — спросила Лида жалостливо.

— Кого?

— Ну, даешь! «Кого»! Отца твоего ребенка!

Мне не хотелось врать Лиде, но и карт я открыть не могла. Разговор получился эксцентричным: я говорила правду, но Лида воспринимала ее по-своему, ошибочно.

— Я очень люблю отца моего ребенка. Хотела бы любить меньше, но не получается.

— Признайся, этой весной у вас первый раз случилось? Или раньше тоже было?

— Первый раз этой весной, — заверила я.

— Жалко, что ты не видела его лет десять назад!

— Мне тоже очень жаль.

— Почти орел, и лысина меньше была.

— Лысина? Ах да, лысина.

— Ведь ты замужем была и ребенок есть?

Лида выспрашивала меня с наивной провинциальной бесцеремонностью. Но меня не коробило.

— Моему сыну двадцать шесть лет. Он отличный парень. Моя гордость: высокий, умный, красивый. Недавно женился на замечательной девушке. Представляешь, ее зовут Гликерия Митрофановна!

— Как? Это что же за родители свое дитя так нарекли? Злыдни!

— Нет, они прекрасные люди. И с мужем, с первым мужем, — поправилась, — у нас замечательные отношения. Он редкого ума человек.

— А Игорь говорил: сволочь!

— Не верь, это от ревности. Знаешь, Лида, я по характеру совершенно не влюбчивая. Любила два раза в жизни. Но как! Точно полное обновление крови — старую слили, ввели новую. И хочешь от нее избавиться, но тогда не жить. Нужно десять лет! Не меньше, я точно знаю! Чтобы в этой новой крови появились твои клетки и разрушили чужие. Великая любовь длится десять лет.

Знаю это на собственном опыте и встречала цифру в литературе.

— Игоря я почти пятнадцать любила, — подтвердила мою статистику Лида. — Хотя в последнее время, конечно, уже не то.

— Как представлю, что мне еще десять лет засыпать и просыпаться с мыслями о нем! Господи, спаси! Послал ты мне благо или наказание?

— Но сейчас-то у тебя все в ажуре, — напомнила Лида. — Живи и радуйся! В сорок восемь забеременеть и родить от любимого. Не каждой так везет!

— От любимого — это точно. Две любви, два мужчины, и от каждого ребенок. Грех Бога упрекать.

— Хочешь честно? Я, конечно, сама была втюренной в Игорька под завязку. Но ты!.. Он сейчас…

Обмылок рядом с тобой!

— Не Мона Лиза, — улыбнулась я, вспомнив Лидины слова.

— Чего со злости не скажешь? Мне бы твою внешность! За мной бы мужики строем по четыре в ряд ходили, и конца колонне не видать!

— Лида! Мы с тобой пришли к известному, классическому выводу женской беседы: все мужики — сволочи, а все бабы — дуры.

— Так оно и есть! А у меня сейчас один кавалер наклевывается. Вдовец с двумя детьми, мальчик школу заканчивает, а девочка, такая хорошенькая, еще в детском саду. Жена от рака умерла.

— У вдовцов, как правило, серьезные намерения.

— Конечно, ему мать для ребенка нужна и хозяйка в дом. Но как мужчина он мне нравится. У нас еще ничего не было. Он мне шарфик подарил, — гордо произнесла Лида, — и духи! Представляешь? Подарки дарит, а под юбку не лезет!

— Это отлично его характеризует. Только и ты должна понимать, что тебя ждет.

— Ярмо на шею. А как бы ты на моем месте?

— Подождала и постаралась разобраться в своих чувствах — готова я ради этого человека ярмо на себя вешать или нет. И еще. Если уж ты придешь в его дом, он должен это ценить как проявление твоей большой души. А не то что облагодетельствовал, потому что все бабы замуж хотят.

— Кира! Ты такая умная!

— Правильнее сказать, я хорошо подкована теоретически.



С Лидой мы договорились не посвящать Игоря в факт нашего знакомства. Лида стояла в дверях, прощалась и напоследок сказала:, — Ты же в Алапаевске никого не знаешь? Если какая помощь нужна, не стесняйся, звони!

— Спасибо! — поблагодарила я с мыслью о том, что вряд ли удобно использовать любовницу Игоря в корыстных целях.

Но я очень скоро, находясь в совершенно паническом состоянии, позвонила Лиде.

ПРОВИНЦИЯ

Это был самый жуткий день из всех, проведенных мною в Алапаевске. Я едва удержалась, чтобы не броситься на вокзал, не уехать в Москву. Убежать, и будь что будет. Пусть меня презирают, пусть насмехаются, пусть я испорчу жизнь сыну, но только не воинственное;, фашистское презрение и унижение! Не меня! Моего ребенка!

Есть две категории специалистов, к которым люди бросаются за спасением, — священники и медики. Первые спасают душу, вторые — тело.

Спаситель, по нашей внутренней установке, не может быть злым, подлым или кощунственным. В противном случае теряется смысл обращения за спасением.

Я не религиозный человек, не знаю, встречаются ли священники — жестокосердные хамы. Но с докторшей, воспитанной в традициях врачей при фашистских крематориях, судьба свела.

В женскую консультацию мне давно следовало наведаться: пройти обследования, определить, правильно ли лежит ребенок, выполнить формальности, необходимые для получения дородового отпуска.

Неприятности начались уже в регистратуре. У меня не было местной прописки, мой полис обязательного медицинского страхования не годился и еще что-то из бюрократических правил я нарушала, поэтому только при наличии острой боли мне могли дать талончик к дежурному врачу. А к районному гинекологу запись на следующую неделю по субботам с семи утра. Но в семь талончиков уже нет, чтобы их получить, надо прийти в пять и два часа караулить свою очередь у закрытых дверей поликлиники.

Я отошла от окошка регистратуры в полной растерянности. Что делать? Увидела на стене расписание приема врачей. Именно сейчас начинала прием заведующая отделением Елена Семеновна Козлоумова. Обнадеживающая фамилия! Наверное, нужно обратиться к заведующей. Она — начальство, она (старший священник) не откажет мне.

Козлоумова вела прием в двух качествах: как завотделением и заменяя бюллетенившего врача. Коридор у кабинета был полон женщин. Постоянно вспыхивали ссоры двух групп — тех, кто с талончиками, по записи к заболевшему гинекологу и по живой очереди к Козлоумовой. И та и другая группа с ненавистью смотрела на пользующихся правом идти без очереди: ветеранов войны (что им демонстрировать гинекологу?), инвалидов (сидели бы дома и вызывали врача), молодых матерей, накануне выписавшихся из роддома (сами рожали, не удивишь).

В очереди я провела пять часов! Спину ломило от сидения на жесткой лавке, периодические проходы по коридорам не помогали. Мучила жажда, но попить можно было только из ржавого крана над раковиной в грязном туалете.

Мне казалось, что участвую в дурном кино и все, что происходит, — не со мной. Потому что нельзя беременную женщину столько часов держать в душном помещении, заставлять сражаться с себе подобными. Да, я не была исключением!

Тут и беременные присутствовали, и перенесшие операции по удалению женских придатков (они, не смущаясь, обо всем рассказывали), и с подозрением на злокачественную опухоль, и с эрозией, и с… Чего я только не наслушалась!

В московской очереди женщины сидят тихо, читают книжки. А здесь — оголенные нервы, препирательства и какое-то чудовищное хвастовство: чей диагноз страшнее. Лица у женщин возбужденные, красные, бойцовские. Точно всех их (нас) подвергли трепанации черепа и убрали женственное, милое и доброе. Осталось только животное стремление, растолкав всех, по головам, но пройти в заветный кабинет. Только зверски упрямые лица, только решимость на грани истерики. Будто кислород для дальнейшей жизни раздают.

Хотелось бы думать, Козлоумова, зная, что творится в коридоре (сестра несколько раз выходила и приказывала не шуметь), трудится в кабинете наподобие подвижника земского врача. Как бы не так! За пять часов в кабинете трижды пили чай и принимали пищу! Трижды на полчаса прием пациентов прекращался. Приходили на чаек другие врачи и сестры, приносили в пакетах домашнюю снедь. Очередь все знала, большинство женщин были ветеранами. Никто не протестовал. Ссориться с врачом — себе дороже.

Энтомолог, которому принесли порцию насекомых, смотрит на них с большим интересом, чем смотрели на нас снующие врачи и сестры. Я остро чувствовала, что у медицинских работников женской консультации есть какая-то своя жизнь, разговоры и интересы. А мы, пациенты, — досадная помеха в этой приятной жизни.

И все-таки парадоксальным образом я надеялась на завотделением Козлоумову. Хотя почему «парадоксальным»? Самая большая вера в чудо — у приговоренного к смерти. Ему ничего другого не остается, как надеяться на чудесное избавление от казни. Меня к смерти никто не приговаривал.

Многочасовое сидение в очереди — только испытание (не спрашиваем, какого лешего). Но это испытание легче было вынести, ожидая в финале приз в облике доброго доктора.

Козлоумова — женщина в золоте. Крашеная блондинка с черным пробором в волосах, невысокая, полноватая и вся в каменьях и драгметалле. На шее, в жирных складках кожи ветвятся несколько цепочек различной толщины и плетений, с крестиком и кулонами. На запястьях — литые браслеты, в ушах — серьги гроздьями. На руках перстней и колец нет — производственная необходимость снимать. Наверное, хранятся в ящике ее стола. Закончит прием — наденет, по два на палец.

Когда, наконец, я зашла в кабинет, села на стул у стола докторши, у меня было странное для атеистки ощущение — точно вдруг поверила в Бога и предстала пред наместником Господа. Козлоумова, конечно, понятия не имела, что Кира Анатольевна Смирнова, тысяча девятьсот пятьдесят пятого года рождения, русская, никогда не смотрела на постороннего человека с такой щенячьей надеждой и преданностью.

— Слушаю вас, — произнесла Козлоумова, не ответив на мое «зравствуйте» и не прекратив своего занятия.

Какой-то медицинской железкой она сосредоточенно выковыривала из-под ногтей (грязь?).

— Вот мои документы. У меня беременность тридцать недель.

Докторша перелистнула мой паспорт, отодвинула в сторону зеленую карточку обязательного медицинского страхования.

— Ну и что? — Беглый взгляд на меня, и снова — ковыряние ногтей.

— Как «что»? Я хотела бы встать на учет, пройти обследования, получить бюллетень на дородовой отпуск и так далее.

— Мало ли чего вы хотите! Света, — обращение к медсестре, сидящей за соседним столом, — у нас соды нет? Изжога началась. Врет Лиза, что беляши на свежем масле жарит. От свежего у меня изжоги не бывает.

— Пойду в процедурную, у них точно сода есть. — Медсестра поднялась и вышла из кабинета.

— Страховой полис! — процедила Козлоумова.

— Он перед вами.

— Это карточка. Ее вы должны предъявлять в своей московской поликлинике. А в другом регионе России обязаны представить сам полис.

Пластиковая карточка действительно, я вспомнила, была приклеена на бумагу с зелеными разводами, почти гербовую. Мне и в голову не пришло, что сам бланк нужно иметь при себе. Так и сказала:

— Не знала, что карточки недостаточно.

— На учет вас поставить не можем, — стала равнодушно перечислять завотделением, — больничный не имеем права выдать, обследование на коммерческой основе…

— Но как же так? — перебила я в сильнейшей растерянности. — Ведь я беременная, мне почти пятьдесят лет, в группе риска…

— Вот и рожали бы в своей Москве! Зачем сюда приехали?

— Так сложились жизненные обстоятельства. И мне обязательно нужен дородовой оплачиваемый отпуск!

— По месту прописки. Вы у нас не прописаны.

— Погодите! Что вы хотите сказать? — Я трясла головой, чтобы внести в нее ясность, которая целиком отсутствовала. — Вы мне отказываете во врачебной помощи?

— Никто вам не отказывает. Начнутся схватки, поезжайте в роддом, в карантинном отделении вас примут. Там у нас все цыганки и вообще без документов рожают. Захватите постельное белье, пеленки, мыло, туалетную бумагу, список вещей в приемном покое роддома.

— Елена Семеновна! — Мой голос дрожал и вибрировал. — Не могу поверить! Представить! Я прихожу к врачу! Как к священнику! Пять часов ожидания! А теперь вы мне говорите, чтобы убиралась восвояси? Как же… Как же.., клятва Гиппократа! — вдруг истерично вырвалось у меня.

Того, что плачу, я не замечала. И даже когда слезы забарабанили по сложенным на животе и сцепленным в крепкий замок рукам, я не поняла, что рыдаю.

— Гиппократа вспомнила! — откинулась на стуле Козлоумова. — У меня инструкции! И нечего здесь мокроту разводить! Всяких плакальщиц видели! Москва слезам не верит. Ваша Москва! — добавила она с неприкрытым злорадством.

Москвичей в провинции не любят. Мы даже представить себе не можем, в какой степени не любят! Мы как сытые и наивные американцы, которые с барского плеча жалуют странам демократию и потом страшно поражаются, когда облагодетельствованные устраивают праздники, пляшут на улицах, случись в Америке национальная трагедия, вроде рухнувших небоскребов.

Мне проще рассуждать об Америке, чем вспоминать, как я несколько минут плакала и лебезила перед Козлоумовой. Я только на колени перед ней не упала! Я говорила и говорила, умоляла, призывала к милосердию. А она ковыряла под ногтями. Я была точно загипнотизирована или отравлена ядом, делающим из свободного человека раба.

Рецепт яда мне теперь известен (тираны и деспоты его и не скрывали, внимательнее читайте историю): изнурительное ожидание и надежда на спасение.

В целях самосохранения психики не хочу дословно вспоминать свой диалог с завотделением женской консультации. Уйду в сторону. Например, есть повод наказать свой снобизм, с каким я на первых порах взирала на жителей провинции.

Тепло им отключают, зарплату не платят, улицы от снега не убирают, шпана в подъездах бесчинствует… А они? Терпят! Ждут чего-то. Случаются акции протеста (Ганди бы умилился): сотня здоровых мужиков, у которых семьи год недокормленные, объявляют голодовку. Лежат на матах в заводском спортзале, пьют воду, надеются, что их покажут по центральному телевидению, а тогда, возможно, и деньги вернут.

В детстве я терзала родителей, и они так и не смогли дать мне внятного ответа. Вот показывают в кино: громадная колонна военнопленных плетется по дороге. Колонну охраняет десяток фашистов с собаками. Но наших ведь сотни, целая армия! Почему не бросятся на охранников? Не задавят их? Большинство спаслось бы! Пусть даже меньшинство! Или из более давней истории. Белогвардейцы ведут красных на расстрел под дулом винтовок со штыками. Наших, красных, дюжина. Расстрелыциков пятеро. Смять их голыми руками! Все равно погибать! Нет! Понуро, покорно идут под прославляющих их героизм голос диктора. Как бараны! В юности читала про холокост.

Более всего поразило: в концлагерь, к печам привезли очень много евреев, случился затор. И среди них самих нашлись организаторы! Те, кто устанавливал порядок постепенного, без давки, прохождения к печам. Первых пропустили женщин с детьми…

Не судите, да не судимы будете! Ерунда! Надо судить и быть судимыми! В провинции живут такие же гомо сапиенсы, как и в столице. И в одинаковых ситуациях те и другие действуют одинаково. За пять часов я превратилась в хныкающую попрошайку. Что будет со мной через пять лет?

Чехов писал: «Провинция высасывает мозги». А сам он с Луны прилетел?



Плохо помню, как вышла из поликлиники, доплелась домой. Я сидела на диване и тупо смотрела в стену.

Пришел Игорь, переобулся в домашние тапочки и переоделся в старенький спортивный костюм, вымыл руки в ванной. Что-то говорил, я не вслушивалась. Игорь зашел на кухню и дважды повторил недоуменный вопрос:

— А где ужин? Кира, разве ты не приготовила ужин? Почему?

— Извини, плохо себя чувствую, — не двинулась с места.

Я впервые пожаловалась на здоровье. И вызвала у Игоря не порыв участия, а легкий приступ страха. Он не просто побаивался моей беременности. Он относился к ней с физиологической брезгливостью. Разговор о возможном усыновлении и покупке кроватки — высшее достижение Игоря в борьбе с собственным отвращением. И речи не могло идти, чтобы я у него попросила помощи в медицинских делах или заикнулась о физических деталях моего состояния. Игорь потерял бы последние волосы от расстройства! Я должна беречь своего благодетеля.

Пока Игорь готовил ужин, я накручивала диск телефона. Отказали в медицинской помощи, во спасении — мир не рухнул, только часть его обвалилась. Чтобы слегка ее восстановить, мне необходима поддержка. Пусть иллюзорная, пусть только голоса любимых услышать.

— Слушаю! Алло! — ответил голосом делового, занятого человека Олег. — Говорите! Не слышно, перезвоните! — и отключился.

Несколько минут я блаженно прижимала трубку к груди, точно Олег мне в любви объяснился и все невзгоды легко руками развел.

Невзгоды остались при мне. Я набрала домашний московский номер.

— Да? — недовольный голос Лешки. — Ну? Говорите? Слушай, пацан! Я же слышу, как ты пыхтишь! Ну, давай мороси! Все твои шуточки давно известны! Пацан! Не балуй! Маму слушайся и кушай манную кашу!

Лешка бросил трубку. Я слушала короткие гудки и тихо смеялась, вспоминая. Был в детстве моего сына позорный период, когда он с приятелями хулиганил по телефону. Я случайно их застукала.

Пришла с работы, они не услышали. Стояла в проеме двери и наблюдала, как рвут друг у друга трубку, набирают какие попало номера и что только не несут! Они пугали людей нашествием крыс, сообщали о пожаре в соседней квартире и даже быстро проговаривали нецензурные конструкции, которые я не рискую повторить.

Сейчас мне смешно, а тогда негодованию не было предела. Я им устроила большую взбучку.

— Кирочка! — раздался рядом голос Игоря. — Ты по межгороду звонишь? Конечно, если острая необходимость… Но ты звонишь каждый вечер, придут счета…

— Я их оплачу.

Кстати, о счетах. При моей развившейся скупости было очень неприятно обнаружить, что секундные соединения (я молчала, на том конце быстро отключались) тарифицируются как трехминутный разговор, меньших ставок не существует.

— Пойдем ужинать, — позвал Игорь. — Я приготовил макароны по-флотски.

Знаю эти макароны серо-желтого цвета, сама покупала. И фарш, якобы мясной, хотя ливерножилистые отходы называть мясом кощунственно.

Но сегодня моя тайная витаминно-белковая трапеза не состоялась, придется довольствоваться тем, чем народ кормлю.

— Спасибо, Игорь! — поблагодарила я. — Сейчас приду.

У меня есть несколько минут, пока Игорь принимает свои вечерние сто грамм. И нужно сделать один звонок. Уже не психотерапевтический, не в Москву. Я набрала номер телефона Лиды. Обрисовала, ситуацию четко и без надрыва, хотя поплакаться очень подмывало. Нельзя, хватит распускаться. Голодовку объявлять не собираюсь.

— Была сегодня в женской консультации, — делилась я. — Мне необходимо пройти обследование и получить больничный на двухмесячный оплачиваемый отпуск. Обязательно! Иначе останусь без денег. Мне отказали, вышвырнули, можно сказать.

— Сколько ты дала? — спросила Лида.

— Чего «дала»? — не поняла я.

— Сколько ты на лапу Козлоумихе дала?

Мне в голову не пришла мысль о взятке! Не потому, что мои нравственные принципы высоки. Но если тебя пять часов мурыжат в очереди, за что платить? Уже сверх меры оплатила! Взятка — за комфорт и особое отношение. А тут? Тут, в Алапаевске, наверное, другие правила.

— Лида! Это была моя ошибка? Ничего я на лапу не давала. Сколько нужно?

— А я знаю? Я, что ли, на сносях? Ладно, не понось фиолетовым!

— Что?

— Это выражение у нас такое. Не переживай, значит.

Почему все родные и просто симпатичные мне люди издеваются над русским языком?

Мы договорились с Лидой встретиться завтра в обед. Она наведет справки, узнает о таксе для беременных, найдет выходы на Козлоумову.



На следующий день с утра я не теряла времени даром. Приехала на автобусе в центр, нашла интернет-кафе. Дети и подростки, наверняка прогуливающие школу, с возбужденными лицами прилипшие к мониторам, играющие в стрелялки и квесты если и удивились появлению в их компании тетеньки немолодого возраста, то никак не дали этого понять. Кроме игры, Для них сейчас ничего не существовало. Я не разделяю мнения тех взрослых, которые считают компьютерные игры чумой. Книги — тоже чума, по себе знаю. Но читать книги положительно, а уходить в виртуальный мир — отрицательно. Лет через сто над этой педагогической сентенцией будут смеяться.

В игры я не играла. Я искала в Интернете определение своих прав — прав беременной женщины в системе российского здравоохранения. Поиск увенчался не просто успехом! Триумфом! У меня было очень много прав! Меня были обязаны поставить на учет, провести обследования с полисом, без полиса, с пропиской, без прописки — никаких преград! И дородовой отпуск предоставить, и послеродовой, вздумай я рожать хоть в Якутии, хоть на Северном полюсе.

Немного доплатив, я распечатала на принтере выписки из соответствующих приказов и распоряжений Министерства здравоохранения.

Но юридическая база не понадобилась.

Я ждала в коридоре. Лида ходила по кабинетам.

Все те же очереди. Лица другие, а обстановка один в один.

— Не на прием! — отбилась Лида от женщин, не пускавших ее в кабинет Козлоумовой. — Из мэрии!

По депутатской линии!

Елене Семеновне Козлоумовой мы заплатили шестьсот рублей. Двадцать долларов! Такова была цена моих мытарств.



Я почему-то вспомнила, как мы с Любой пиршествовали в ресторане на Майорке. Люба меня спрашивала, сколько будет пятнадцать процентов — чаевые официанту — от счета в двести семьдесят долларов. Мы обе были сильно выпивши и никак не могли проценты вывести.

— Сотня! — махнула рукой Люба. — Плачу ему сто баксов. Такой случай! Первый раз меня подруга навестила!

Майорка и женская консультация в Алапаевске.

Двадцать долларов и многие сотни, которые Люба тратит на ерунду. Шестьсот рублей даже я отдавала, не задумываясь, за хорошую косметику. Золотоносная Козлоумова и больные, беременные женщины в многочасовой очереди. Не все меряется деньгами. От «не все» сколько остается?

— Я не коммунистка, никогда не была в партии, страшно далека от политики. Но та часть моего сознания, в которой не произошли изменения из-за беременности, страстно желала справедливости!

Всем женщинам равные блага! Потому что делают они одно и то же: вынашивают и рожают детей!

— Кира! — трясла меня за плечо Лида. — Задумалась? Нормально себя чувствуешь? Тогда пошли!

Третий этаж, врач Петрова, кабинет триста семь.

Ты не поверишь, как ее зовут!

Мы поднимались по лестнице, Лида трещала без умолку:

— Гликерия Семеновна! Представляешь? Не одна твоя невестка на имя травмированная. Врачиха молодая, но, по отзывам, внимательная. Будет тебя наблюдать. Завотделением при мне по телефону распорядилась. Выше нос, Кира! Живот вперед!

Кстати, взятку Лида заплатила из своих денег, от моих отказалась («тебе еще пригодятся»). Когда вас бросают любимые мужчины, остаются еще верные подруги. Люба купила мне квартиру, Лида дала взятку медицинской начальнице. Траты несопоставимые. И совершенно равные!

У триста седьмого кабинета дожидались приема человек десять. Лида прошла без очереди, произнеся «пароль»:

— Из мэрии!

Несколько минут я подвергалась ненавистным взглядам, точно таким, какие сама бросала на блатных безочередников. Я желаю всем женщинам добра, но, когда его мало, свой кусок не стану делить.

Если я могу кормить пригревшего меня человека третьесортными продуктами, а сама втихую виноград уминать, то что уж говорить о морали!

— Заходи! — приоткрыла дверь кабинета Лида и втащила меня.

Сама она вышла в коридор. Я услышала, как Лида утихомиривает возмущенную очередь: «Экстренный случай! Острая беременность в шестьдесят лет! Бабы, женщины, вы же понимать должны!»

Гликерия Семеновна была немногим старше нашей Лики, совсем девочка. В какой-то песне Розенбаума есть строчка: «А девочки — как куклы заводные». Заявление зрелого мужчины, которое радует слух его ровесниц. Но для меня действительно юные девы почти на одно лицо Общее их лицо приятное, симпатичное и милое. В юности все красивы, в среднем возрасте — единицы, в старости — избранные Время отделяет шлак от породы, приходит мудрость или торжествует дурь.

У алапаевской Гликерии, думала я, пока она знакомилась с моим единственным медицинским документом — заключением давнего УЗИ, — есть шанс лет через шестьдесят превратиться в избранную — в старушку с просветленным лицом и аурой доброты.

На взяточницу Козлоумову я взирала с трепетной надеждой. На юную Гликерию — цинично рассуждая о женской красоте. К завотделением я пришла с обнаженной душой. Теперь постаралась заковаться в броню. «Куклы заводные» — один из элементов брони. Надо думать не о собственном тяжком положении, что вызывает слезы, а на отвлеченные темы, желательно унижающие твоего противника. Я была готова в любой момент пустить в ход заготовленное оружие — отпечатанные выписки из министерских приказов, гарантирующие мои права.

Но оружие не потребовалось, хотя Гликерия Семеновна обрушила на меня водопад упреков. Они звучали дивной музыкой в моих ушах.

— О чем вы думали? В вашем возрасте и положении надо постоянно находиться под наблюдением врача! Если решились рожать, то будьте любезны позаботиться о здоровье ребенка. Какая дремучесть! А еще в Москве живете! Даже анализа крови нет! Где выписка из медицинской карточки о сопутствующих заболеваниях? Где… Чему вы улыбаетесь? Что смешного?

— Простите! Отныне я обязуюсь строго соблюдать все ваши предписания!

— Самое правильное — положить вас в стационер, в дородовое отделение, обследовать и наблюдать.

— Там хорошие условия?

— Не очень, — призналась доктор.

— Со своими простынями и туалетной бумагой, питание как в армии, медикаментов не хватает?

Гликерия Семеновна кивнула.

— Тогда давайте сначала попробуем заняться мной амбулаторно. В оправдание скажу, что регулярно пью витамины для беременных, отлично питаюсь, гуляю на воздухе и бросила курить.

— Еще бы вы и курили! Раздевайтесь и ложитесь на кушетку.

Настроение Гликерии Семеновны и мое, конечно, значительно улучшилось, когда выяснилось, что ребеночек лежит правильно и сердечко его бьется как положено.

— Погодите радоваться, — сказала доктор, — придут результаты анализов, тогда порадуемся.

И она постучала по столу:

— Тьфу-тьфу! Не сглазить!

— Тьфу-тьфу! — Вслед за ней я изобразила плевки через плечо, хотя никогда не была суеверной.

«Сколько дать? — размышляла я, одеваясь. — Триста, двести? Если завотделением берет шестьсот, то рядовой врач половину?»

Приготовила я тысячу рублей, но расставаться с ними было очень жалко.

«Жмотка!» — обругала я себя мысленно и положила на стол перед Гликерией две купюры по пятьсот рублей.

— Извините, что не в конверте!

— Что вы! — вспыхнула девушка. — Заберите немедленно!

Но я успела перехватить ее взгляд на деньги, не жадный, а скорбный, в котором за доли секунды промелькнули мечты о том, что можно купить на эти деньжищи.

— Не заберу! Они в моем бюджете уже не числятся. Гликерия Семеновна, не ставьте меня в неловкое положение! Мне вредно волноваться, сами знаете!

— Нет, не возьму! — отчаянно борясь с собой, произнесла она.

— Возьмете! — Выдвинув ящик ее письменного стола, я бросила туда бумажки и задвинула ящик. — Все, забыли!

Гликерия определенно была хорошим врачом, об области профессиональной еще рано судить, но в человеческом плане — очень хорошим. С таких можно не брать клятву Гиппократа, они и без клятв будут лечить людей. Но с деньгами все-таки лучше! Как ни крути!

Почувствовав себя обязанной, Гликерия рассказала мне о коммерческом отделении в роддоме, куда, естественно, желательно попасть. Сама она в роддоме на полставки подрабатывает. И когда у меня начнутся схватки, даже не в ее дежурство, я могу позвонить и срочно ее вызвать, вообще обращаться в любое время суток. Из кабинета врача я выходила, держа в руках не только направления на анализы, но листочек с домашним и рабочими телефонами Гликерии Семеновны.

Когда нам не дают положенного, горечь обиды понятна. Но откуда берется ликующая радость, если получаем то, что можем получить по праву, по закону?

Мое настроение было столь прекрасно, что я расщедрилась и приготовила на ужин Игорю ту же рыбу, что и себе. Разницы между минтаем и норвежской треской он не заметил.

ГРУППА ЗАХВАТА

Хорошая полоса продолжалась, я прекратила глупые звонки в Москву. Мои анализы оказались в норме, я внесла залог за будущие роды в «элитном» отделении. Почти уговорила Игоря сделать косметический ремонт в маленькой комнате, куда собиралась переехать с дочкой и ее кроваткой. Каждый день я делала ей маленькие подарки: покупала распашонку, или пеленку, или погремушку. Эти вещички приводили меня в умилительный восторг. Я раскладывала детское приданое на диване, добавляла обновку, любовалась и напевала, урчала от удовольствия.

На продуктовом рынке к моим причудам привыкли. Уже никто не спрашивал, зачем приходить каждый день, покупать по одному яблоку, по три сливы, гроздь винограда или двести грамм мяса?

Почему не купить сразу килограмм и не таскаться ежедневно? Не могла же я объяснить, что поедаю деликатесы втайне и запасы мне хранить негде.

Словом, меня воспринимали как тетку с тараканами в голове. Я стала своего рода достопримечательностью рынка. Сумасшедшая, у которой отлично с устным счетом. Если апельсин весил сто двадцать грамм, то я быстро высчитывала его стоимость и не соглашалась платить за сто пятьдесят. Пылкие азербайджанцы, основные торговцы на рынке, поначалу вспыхивали, когда я уличала их в двадцатиграммовой разнице, и отсчитывала копейки.

— Нэ счытай! На тэбе бэсплатно! — И швыряли мне апельсин.

— Рассматривать его в качестве подарка или милостыни? — культурно спрашивала я.

— Что? Гыде разница?

— Видите ли, молодой человек, от подарка невежливо отказываться, а милостыня оскорбительна человеку, который не побирается на паперти.

— Так бэри! — ничего не поняв из моего объяснения, говорил торговец.

— Придержите его до завтра. Ведь завтра я снова приду, а у вас будет время осмыслить мотивацию ваших поступков.

Я отходила от прилавка и почти не сомневалась, что за моей спиной переглядываются: «Сумасшедшая!»

Терпимая жизнь — это когда ритм, режим, привычное чередование маленьких ежедневных событий. Свой ритм у меня выработался. Вставала утром, пила с Игорем чай, провожала его на работу. Рутинные хлопоты по хозяйству, вроде постирушек. Потом — на рынок. Дорога туда и обратно засчитывалась как прогулка на свежем воздухе. Готовила себе обед, уничтожала его следы и заваливалась с книжкой на диван. Легкий полдник и приготовление ужина для Игоря. По вечерам он смотрел телевизор, я сидела рядом в кресле и по книжке училась вязать на спицах. Так я защитилась от своего ненавистного врага — голубого экрана. Никогда не любила рукоделия. Но самостоятельно связанный из натуральной шерсти костюмчик для ребенка в три раза дешевле магазинного из синтетики.

Со стороны мы с Игорем, очевидно, смотрелись как мирные супруги. Он высказывает свои мнения по поводу Чечни или ареста олигарха, я (не вслушиваясь) поддакиваю. И тихо бормочу, двигая спицами: «Лицевая, изнаночная, накид…» Первая кофточка, которую я связала дочке, была ниже всякой критики, такую на ребенка родная мать не наденет.

Пришлось распустить и начать сначала. Второй опыт удался на четверку с минусом, и я надеялась, что мое мастерство будет расти.



Поход на рынок сегодня удался. Я купила парную печенку (двести грамм, селянин-продавец не хотел резать от целого, но его жена, поняв мое положение, пошла навстречу), три крупных сухумских мандарина (какие я люблю, чтобы цедра чуть отставала от долек), полпучка петрушки (азербайджанец меня знал и беспрекословно разделил стандартный пучок), нездорового цвета сосиски для Игоря (если их сварить, а потом, как яйца, окатить холодной водой, то полиэтилен, возможно, отстанет). Главное же приобретение — ажурный чепчик для девочки. Милейшая вещь, кукольно восхитительная! И я уложилась в отведенные ежедневные траты — шестьдесят рублей! Как я ни экономила, как ни жадничала, но жить на два доллара в день у меня получалось редко.

Лицо мужчины, который стоял у подъезда, я рассмотрела, приблизившись почти вплотную. Между нами осталось два метра. Это был Олег.

Мое хорошее настроение как ветром сдуло. Я задохнулась от.., от многого: ненависти, стыда, возмущения, горечи…

Надо пояснить неадекватную реакцию, которая, полагаю, легко читалась на моем лице.

Дело в том, как я выглядела! Описываю. Зимнюю одежду в секонд-хенде я купила. Это была шуба из искусственного облезлого меха. Она грела не лучше, чем марля в пять слоев. Кроме того, со временем едва застегивалась на растущем животе.

А шинель железнодорожная грела не в пример лучше! И была по размеру! Я хотела заменить металлические пуговицы с тиснеными символами — какими-то молотками, но так и не собралась. Зато раскошелилась на гениальную вещь — пуховый платок. Не белая паутинка, которую я подарила Ирине Васильевне, а коричневый, толстый, из козьей шерсти связанный бабский платок! После колеса это второе по значимости изобретение. Он прекрасно греет голову, концы уходят на спину и на грудь — никакой ветер не страшен. Ансамбль завершали валенки. С ними я расставалась только на ночь. Выходя на улицу, вниз поддевала носки, сверху галоши, дома ходила просто в валенках, потому что температура в квартире не поднималась до биологически приемлемой.

Впервые в жизни на меня не обращали внимания. Такого не было никогда! Я люблю модную одежду, в совокупности со смазливым личиком это обеспечивает постоянный, разной степени интенсивности, интерес окружающих, толпы. По мне никогда не скользили пустым взглядом, меня всегда рассматривали. Я к этому привыкла, как к уродству, научилась ходить с каменным выражением лица. Про уродство — чистое кокетство, не ври сама себе! Когда в Алапаевске я стала неприметной теткой, сумасшедшей с рынка, я внутренне жеманничала: ах, вы меня в грош не ставите, а на самом деле я ого-го-го!

Мне было плевать, как меня воспринимают алапаевцы и все жители планеты Земля, вместе взятые. Кроме одного человека! Предстать перед Олегом в виде тетки с полустанка? Маячит фигура в шинели, платке и валенках, с флажком в руке, а мимо скорый поезд мчится? НИ ЗА ЧТО!

Лицо у Олега дернулось, появилась гримаса, похожая на зарождающийся смех. Правильно! Логично! Вот теперь я заслуживаю гомерического хохота!

— Кира!

Олег рванул ко мне, заграбастал меня и стал целовать лицо. Его губы были чуть теплее моей кожи, задубевшей на двадцатиградусном морозе.

— Кира! Прости меня, дорогая Кира, я люблю тебя Безумно! Навсегда, впервые, до смерти! Кира, это эмоции, вернее, рефлексы. Так было всегда!

Прости меня! В самые тяжелые минуты жизни — идиотский рефлекс, идиотский смех! Когда мама умерла.., на поминках, напился, услышал дурацкое замечание и хохотал как ненормальный! Еще раньше, в начальной школе. Меня учительница считала нахалом, рано развившимся. Потому что я смеялся, когда она меня ругала. А я боялся ее до смерти! Кира! Какое счастье, что я нашел тебя!

У меня что-то случилось с понятийным аппаратом. Я отлично слышала слова, которые отрывисто произносил Олег, но совершенно не понимала их смысла. Возможно, причиной тому были оглушающие удары сердца, рвущегося наружу. Но я уловила смысл, тональность. Они были прекрасны!

Они рушили крепость, которую я долго возводила вокруг себя. Было страшно за проделанную фортификационную работу и отчаянно хотелось сдаться.

— Погоди! — Я отстранилась от Олега. — Как ты здесь оказался?

Мне нужно было задавать простые вопросы и получать простые ответы, чтобы начать мыслить, восстановить способность понимать. Спросить, сколько будет дважды два и где встает солнце.

— Я приехал за тобой! И я тебя не отпущу! Никому не отдам! Тем более моего ребенка! Что за бредни несут твои домочадцы и друзья! Они умалишенные! Еще бы в орел и решку сыграли! Кретины!

Теперь я не понимала смысла, хотя значение каждого слова было предельно ясно.

Краем глаза я увидела движение и повернула голову. Рядом с подъездом припарковался джип, импортный, навороченный, с затемненными стеклами. Не частый автомобиль на здешних дорогах, но случается. Стекло у заднего сиденья поехало вниз, и выглянула голова… О боже! Лешка!

Любимый мужчина — это прекрасно, это парализует мозги от счастья. Но сын! Мой сынишка!

Ноги потеряли способность держать тело, подогнулись и поехали в стороны. Олег подхватил меня.

Я не упала, повисла на его руках.

— Маман! — Лешка кричал, точно я глухая или на другом берегу шумной реки. — Вы закончили?

Сколько сидеть? И тетя Люба на мыло исходит!

Две двери распахнулись одновременно: Лешкина и у переднего сиденья, из которой вывалилась Люба. Она умудрилась обогнать моего сына и первой перемахнуть через сугроб.

— Кирка! — вопила Люба. — Что с тобой сделали? Кирка, ты дура, прости господи! Ой, лышенько! Вы посмотрите, люди, как она одета!

Сама Люба с ног до головы была обшита песцовым мехом (охотничий сезон удался) и напоминала меховой шарик, детскую игрушку с пипочкой носа и черными пуговичками глаз.

Люба так разорялась по поводу моего внешнего вида (справедливо), что Олег и Лешка вместе спросили:

— А что такого?

Олег не заметил ни шинели, ни валенок, ни деревенского платка! Лица без косметики, обветренных щек и вечно краснеющего на морозе носа!

Люба оттерла мужчин. Она тискала меня, причитала, дергала за рукава и почему-то клеймила мужа, Антона:

— Самолет не дал! И деньги на твой счет не перевел, ехай, мол, и привози Киру! Без самолета! На рейсовом!

— Ты-то как здесь очутилась? — спросила я.

Обрела равновесие, стояла на своих ногах. Не дожидаясь Любиного ответа, освободившись от объятий Олега, я шагнула к сыну, протянула руки:

— Лешка! Сыночек!

Чтобы обняться, мне пришлось повернуться боком, живот мешал. Но для сына объятия с беременными были привычными. Он уютно заграбастал меня, одной рукой придерживая за талию (где она была раньше), второй прижимая мою голову к своему плечу.

— Сыночек! Мальчик мой! — повторяла я.

— Маман! Мамочка! Все путем! Цылодобово!

— Как Лика? — спросила я.

Неискренне заботилась! В эту минуту мне хотелось, чтобы исчезли все Лики, Любы, Алапаевск и Москва… Только бы находиться под защитой, самой надежной из надежных, — того, кого вырастила и воспитала, любовь к которому не укладывается в десять лет или всю жизнь!

— Леша, ребенок! Не надо плакать! — громко сказала Люба, хотя сама, кажется, рыдала навзрыд.

— Я никогда не плачу! — по-мальчишески огрызнулся Лешка и еще теснее меня прижал.

Олег, вероятно терзаемый ревностью, призвал нас всех к порядку:

— Собирается народ. Не перейти ли нам в помещение?

Я выглянула из-за плеча сына. Действительно, на тротуаре стоят люди, прохожие с интересом наблюдают разыгравшуюся сцену.

— Пойдемте в дом! — пригласила я, с сожалением освободилась от объятий сына.

Мне хотелось взять за руку и повести по лестнице моего мальчика.., также Олега.., и Любу… Но у меня только две руки! И я затолкала их в карманы шинели, передав сумку с дарами рынка Олегу.



В маленькой Игоревой квартире от столичных гостей стало мгновенно тесно. Скинув доху из песцов, Люба прошлась по апартаментам, презрительно скривилась:

— Чем здесь пахнет?

— Бедностью! — ответила я. — Честной бедностью порядочного человека!

Олег вспыхнул, схватил меня за локоть и оглянулся по сторонам: куда бы увести? Он притаранил в кухню.

— Кира! Что бы ни было у тебя с этим «порядочным человеком» (ушат желчи), какие бы чувства он к тебе.., ты к нему…

— Олег! — остановила я его терзания. — У нас ничего не было! Абсолютно! Мы два друга, брат и сестра, однополчане — не больше!

Олег облегченно выдохнул. Но сколько!.. Столько воздуха хватит для дирижабля средней величины!

И рассмеялся!

— Это нервное или смешное? — уточнила я.

— Нервное! — заверил Олег. — Похоже, рядом с тобой мои пагубные рефлексы расцветут в полную силу. Я буду ржать без остановки, готовься.

Кира! — быстро и серьезно заговорил он, точно боялся нового приступа смеха. — Объясняю просто, ясно, примитивно! Я тебя беру в плен, женюсь на тебе, ворую, умыкаю — выбирай любой вариант.

Но ты сейчас — это не ты сама по себе. Ты носишь моего ребенка! Моего! — рявкнул Олег мне в ухо. — Лика сказала, что у нас будет девочка. Слава богу!

Девочки, поверь мне, гораздо лучше мальчиков! А то вырос бы такой, вроде твоего Лешки, до старости логарифмические уравнения с ним решать. А девочки…

— Что ты имеешь против моего сына?

— Ничего не имею. Отличный парень, чуть меня не избил. Но своего ребенка даже твоему сыну я не отдам! Не говоря уже о подружках!

— Ничего не понимаю!

— Просто все хотели. — Люба подслушивала! А теперь протиснулась на кухню. — На твоего ребенка, Кирка, прямо очередь выстроилась. Ну что ты глазами хлопаешь? И Ликины родители, и я, и еще какая-то женщина одинокая с ребенком… Денисом! — вспомнила Люба. — Какая-то женщина с Денисом, Лика сказала, что ты поймешь, согласна девочку усыновить, но сама Лика против, и я в том числе с Антоном, от своих детей не дождешься, а рожалка по возрасту прикрылась, тебе решать, конечно, но я бы на миллион поспорила, что никогда не увижу тебя в валенках, а у нас ребенок ни в чем нуждаться…

— Теперь понимаешь? — спросил меня Олег.

— Приблизительно.

— Любочка! — Олег задвинул меня за спину (в маленькой кухне маневры были ограниченны). — Благодаря тебе я поверил в женскую дружбу! Сей феномен, оказывается, существует в природе. Но!

Если когда-нибудь! Кто-нибудь! Кто-то еще раз заикнется о претензиях на моего ребенка! Вы меня достали! Я выбью ему глаз! С одним глазом тоже живут.

— Кирка! — испуганно и восхищенно пискнула Люба. — У тебя не мужик, а зверь!

Лешка в кухню зайти не мог, не помещался, прокричал из-за Любиной спины:

— О чем вы там говорите? Я что, крайний?

— Позвони Лике в Москву. — Я крутила шеей, чтобы встретиться с ним взглядом. — Скажи, что все в порядке.

— Вот дурак! — хлопнул себя Лешка по лбу. — Забыл, а она ждет!

Сын ушел. Я опустилась на кухонную табуретку. Олег стоял у плиты и вопросительно смотрел на меня.

— Не знаю! — ответила я. — Все смешалось в доме Облонских, то бишь в моей голове. Наверное, вас надо накормить? Есть чай с запахом веника, двести грамм печенки, сосиски народные, условно съедобные, макароны и крупа не первого сорта, немножко петрушки и отличные мандарины в количестве трех штук.

Олег и Люба переглянулись.

— Ты объяснил Кире, — спросила Люба, — что мы ее увозим?

— Не успел.

— До Екатеринбурга сто шестьдесят километров и самолет вечером!

— Говорю же тебе! — оправдывался Олег. — Не успел сказать.

— О чем вы тогда тут шушукались? — возмутилась Люба. — В общем, так! Слушай меня, Кира!

— Люба! Я сам! — перебил ее Олег. — Оставь нас на несколько минут. Пожалуйста! — рявкнул он.

Люба встала и с большой неохотой покинула кухню.

— Чай из веника, сосиски несъедобные, мандарины по конкурсу… — бурчала она.

— Кира! Поедем домой, в Москву, а?

Он просил смущенно и трогательно. Волнуясь не как взрослый мужчина перед женщиной, а как мальчишка, набравшийся смелости первый раз попросить девочку: «Можно я тебя поцелую, а?»

Мне было так хорошо и счастливо, что хотелось продлить эти мгновения. В меня вселился проказливый бесенок противоречия.

— Почему ты решил, что мне здесь плохо и я соглашусь уехать?

Мое жеманство всеми воспринималось всерьез.

Олег не успел ответить.

— Потому что ты щеголяешь в жутком пальто и в валенках! — Люба снова оказалась на кухне. Никуда она не уходила, подслушивала за дверью. — Потому что питаешься отбросами! И медицина наверняка здесь отвратительная. Квартира эта убогая! Сколько тут градусов? У меня замерзли…

— Ты мне дашь слово вставить? — перебил ее Олег.

— Да ты только мычишь и слюни распускаешь!

Люба напрочь забыла, что несколько минут назад назвала Олега зверем.

— Похоже, Кира, — с раздражением проговорил Олег, — нам остается только в туалете или в ванной запереться, чтобы побыть наедине.

— Это одно и то же! — заявила Люба. — Видела я их удобства… Гавана!

— Что? — удивился Олег.

— Совмещенные горшок и ванна. У нас раньше называли Гавана — говно и ванна. В одном лице.

— Весьма познавательная информация! — с видимым раздражением произнес Олег. — Самое время молодость вспомнить. А время идет! — напомнил он.

— А ты резину тянешь! — упрекнула в ответ Люба.

— Девочки! Не ссорьтесь! — стараясь не смеяться, попросила я. — Люба, надень шубу, здесь действительно прохладно с непривычки.

Только она вышла, Олег схватил швабру, стоящую в углу, закрыл дверь и воткнул в ручку швабру. Забаррикадировался.

— Честно говоря, — признался он, — вариант, при котором ты не захочешь возвращаться в Москву, не приходил мне в голову.

Он почесал макушку, несколько секунд о чем-то думал, глядя в одну точку. И принял решение:

— В таком случае я тоже остаюсь.

— Надолго?

— Пока ты не передумаешь. Кира, должен еще раз объяснить тебе свою позицию. Ты можешь любить, не любить меня, ненавидеть, презирать…

Но ты носишь моего ребенка, и мои права на него не меньше, чем твои. Я буду… ЗДЕСЬ, черт подери, заботиться о тебе, пока ты не родишь. А потом мы решим судьбу дочери.

— Иными словами, если бы на моем месте была другая женщина, ты бы поступил точно так же?

— На твоем месте уже была другая женщина. Не лови меня на слове! Нет! Тысячу раз нет! За другой женщиной я бы не побежал на край света, не бросил неотложные дела и старшую дочь в больнице. Довольна ответом?

Ручка в двери держалась на честном слове. Поэтому было достаточно небольшого усилия, чтобы швабра, ручка вместе с шурупами полетели на пол.

Люба толкала, как таран, Лешку вперед и твердила ему в спину:

— Мало того что твоя мать на сносях! Так она еще и больная на всю голову!

— Знаю! — Отвечая, Лешка выкручивал голову назад и вниз, тетя Люба росточком ему чуть выше талии. — Психоз беременных. Я уже сталкивался.

— Ты скажи! Ты скажи ей! — требовала Люба и толкала моего сына.

— Лешка, — спросила я. — Как Лика?

— Хоро.., то есть мне необходимо, конечно, как можно быстрее оказаться рядом с ней. Но "без тебя я не уеду! Цылодобово!

Люба протиснулась вперед. В шубе она опять напоминала круглую меховую игрушку.

— И я остаюсь! Буду жить в Алапаевске, на морозе! Какая ты после этого подруга. Кирка? У меня только с мужем наладилось, благодаря тебе, ехидне!

Я искренне обрадовалась хорошим изменениям в Любиной жизни, отметила про себя, что надо будет расспросить подробности. Но вслух попеняла:

— А самолет он тебе все-таки не дал?

— Просто не знал, — быстро нашлась Люба, — что ты будешь вести" себя как опытная девственница!

— Как кто? — опешил Олег.

— Тетя Люба, — ухмыльнулся Лешка, — не будь вы богатенькой, могли бы неплохо зарабатывать, подсказывая реплики Жириновскому.

— Чихать я хотела на Жириновского!

Люба запахнула шубу и опустилась на табурет.

У этого табурета давно шаталась ножка, я предпочитала на него не садиться. Любино приземление, очевидно, было столь резким, что ножка не выдержала, Табурет под Любой с грохотом сложился, и она оказалась сидящей на полу.

Мы, Лешка, Олег и я, вначале невольно прыснули, а потом бросились ее поднимать.

— Ты не ушиблась? — спросил Олег.

— Не ударилась? — спросила я.

— Шуба защитила? — спросил Лешка.

Поднятая на ноги Люба олицетворяла укор, обиду и готовность к жертве. При этом была отчаянно смешна и мила мне до спазмов в горле.

— От синяков на заднице, — пафосно произнесла Люба, — шуба уберегла. А на сердце из-за тебя, — показала на меня пальцем, — кровосмешение!

Олег захохотал и согласился:

— Аналогично!

— Маман! — сказал Лешка. — Не поверю, что ты…

— И правильно сделаешь! — перебила я сына и подняла руки кверху. — Сдаюсь! Увозите!

Облегченно вздохнув, Олег тер ладонями лицо, словно его печали были маской, которую можно размазать и убрать.

Люба преобразилась мгновенно. Это была уже не повалявшаяся на полу дама в песцах, а деловая распорядительница:

— У тебя много вещей? Помочь собраться?

Удобно, что мы уезжаем, не встретившись с хозяином? Как его отблагодарить?

— Хватит толкаться на кухне, — сказала я, — пойдемте в комнату.

Вещей у меня было немного. Большая часть приданое младенцу плюс бельишко. Все поместилось в два пакета. Я видела, что Любу подмывало брякнуть что-нибудь вроде невеста-то у нас не из богатых. Но Люба благоразумно молчала. Олег и Лешка сидели на диване и терпеливо ждали.

Вариант объяснений с Игорем в присутствии москвичей я отмела. Игорь будет смущен этой группой захвата, да и к присутствию в его квартире посторонних относится болезненно. Я решила написать письмо. Ушла в маленькую комнату и некоторое время отсутствовала. Вернулась с исписанным листочком. По лицам поняла: всем интересно содержание. Я протянула записку Олегу. Люба посчитала это знаком позволения, подошла к Олегу и заглянула в текст. Лешка развел руками: если всем можно, то и мне, пристроился третьим.

«Дорогой Игорь! Я уезжаю так же внезапно, как и приехала. Извини, что не объясняю всех обстоятельств, сделаю это по телефону или в письме. 

Огромное тебе спасибо за приют, внимание и терпение! Будь счастлив! 

Кира. 

P.S. Оставляю деньги на уплату телефонных счетов, ремонт двери и покупку нового табурета (он нечаянно сломался). В холодильнике парная печенка, приготовь ее на ужин. Сосиски лучше положить в морозильник. Обрати внимание: заканчивается стиральный порошок и на кухне искрит розетка. Ключ положу под коврик». 

— Какая забота! — хмыкнула Люба.

Олег и Лешка промолчали. Я положила записку и деньги, тысячу рублей, на стол. Оглянулась последний раз — мой каземат был комфортабелен, но вырываюсь из него с великим облегчением.

Крепка тюрьма, да кто ей рад!

Люба последней выходила из комнаты. Я заметила, что моя подружка достала бумажник, вытащила из него несколько купюр и присовокупила к оставленной мною сумме.

ДОРОГА К ДОМУ

На самолет мы опоздали. Попали в аварию.

Все — по моей вине.

Но вначале расскажу о минутах неземного блаженства, тихого счастья, пережитых мною в автомобиле по дороге Алапаевск — Екатеринбург. Моему вопросу: «Откуда джип?» — Люба удивилась:

«Как откуда? Не от верблюда. От Антона. Он распорядился — нам подали к трапу».

Люба сидела на переднем сиденье рядом с водителем. На заднем — я в середине, между Лешкой и Олегом. Сын держал меня за мизинец правой руки. Как в детстве, когда Лешка чего-то боялся, не хотел показать своего страха, захватывал мой мизинец, и мы оба чувствовали, что я — спасательный круг, якорь, опора и защита. А он — самая большая ценность в мире.

За левую руку меня держал Олег. Все, что он не мог сказать вслух при посторонних, передавалось с теплом его ладоней. Я чувствовала, как принимаю его радость, любовь, тревогу, слышу невысказанные слова и понимаю неутоленные желания.

Путь от левой руки до сердца был короток. Если бы мое сердце можно было отжать как губку, из него бы капал сплошной мед.

У меня чесался нос, но я не знала, у кого забрать руку, избавиться от зуда. Наклонила голову и потерлась носом о Лешкино плечо. Две любви — к сыну и к мужчине — не смешивались, не противоречили друг другу, не вступали в конфликт. Но одновременно переживаемые, подпитываемые через руки, которые вдруг стали проводниками живой энергии, эти две любви в острой форме и одновременно для меня, которая долго и упорно, ежедневно, ставила крест на прошлой жизни, подействовали как алкоголь или наркотик. Если бы я могла без дурных последствий для организма выпить литр водки или получить инъекцию сильного наркотика — захмелеть и улететь в нирвану, наверное, переживала бы то же самое. Нет, химическое счастье не может сравниться с естественным! В противном случае мы бы все уже давно сидели, присосавшись к самогонному аппарату, или жили в конопляных зарослях.

Говорить не хотелось. Люба пыталась втянуть меня в беседу, но я отвечала односложно, на все расспросы — «Потом!». Мы катили по зимней дороге, журчало радио, с тихим благородством современного вездехода гудел мотор. Люба задремала, голова ее свесилась набок. Потом уснул Лешка, уткнувшись подбородком в грудь. Олег, наконец, осуществил то, о чем давно мечтал, — поцеловал меня.

Это было бы смешно, если бы не было так приятно. Два взрослых человека! Повернем друг к другу головы, соединимся губами. Секунда, две, пять — и опять приняли исходное положение. Никто не заметил? Отлично! Повторяем!

Поцелуи не увеличили моего счастливого опьянения, они его организовали, упрочили. Газообразный дурман переходил в другую фазу состояния — твердого, прочного, уверенного.

Я описала свои чувства на максимуме, на эмоциональном пике. Но вероятно, мой пик — не Эверест, если сравнивать с земными горами. Каждому свой Монблан! Кто-то может отключиться целиком и полностью, утонуть в эйфории, не видеть ничего вокруг, не слышать, не реагировать на внешние раздражители. Ему, как загипнотизированному, хоть иголки под ногти загоняй — не почувствует, У меня же в мозгу — постоянно часовой на страже, у него бывает готовность номер один, бывает он в полудреме, но караул несет постоянно. Давно проверено — я не поддаюсь гипнозу, не способна с помощью самовнушения добиться выполнения упражнений аутотренинга, вроде ощущений горячей ноги или руки. Я вообще плохо поддаюсь внушению. Меня можно убедить, но трудно очаровать.

К чему я так долго каюсь? К тому, что нормальная женщина в том состоянии, в каком находилась я, не заметила бы того, что заметила я. Маленькое утешение — осознание увиденного произошло с задержкой.

Мы уже въехали на окраины Екатеринбурга.

Джип медленно подкатывал к светофору. Стекла в машине были затемнены, на улице по-зимнему рано смеркалось. Но я ее заметила! Краем глаза, целуясь с Олегом! Мы рассоединили губы, и несколько минут перед моим взором стояла картина, увиденная в окно машины несколько секунд назад, как на остановившейся пленке в видеомагнитофоне. Что-то в этой картине было очень важным. Я поняла — что.

— Стойте! — заорала я в полный голос.

Мой вопль в сонной дреме произвел действие взорвавшейся бомбы. В довершение я вырвала руки у Олега и Лешки, схватила за плечи водителя и крепко затрясла:

— Стойте немедленно! Она! Воровка! В моей шубе!

От неожиданности водитель резко нажал на тормоза. Джип занесло, он развернулся боком, носом уткнулся в сугроб. Через секунду раздались один за другим два удара — это в нашу машину врезались автомобили, шедшие следом. Скорость была небольшой, после светофора, но джип слегка закачало, как лодку на мелких волнах.

Любин визг потонул в подушке безопасности, которая с шумом вырвалась из передней панели, сильно ударила Любу в лицо и тут же спустилась.

— А? Что? — спросонья быстро спрашивал Лешка.

— Кира? — вопрошал Олег недоуменно.

— Ты сдурела? — матерился в мой адрес водитель.

Но я никого не слушала, толкала в стороны Олега и Лешку:

— Скорее! Выходите! Она уйдет, не схватим!

Ничего не понимая, Олег и Лешка открыли свои двери и вышли наружу. Я вывалилась следом.

Она не ушла! В компании прочих зевак, привлеченных аварией на дороге, остановилась и наблюдала.

Со скоростью, рекордной для беременной женщины, я подскочила к толстой воровке Ире и схватила ее за руку. Если быть точным — уцепилась за рукав собственной шубы.

— Поймалась! Гадина! Она меня обокрала в поезде, — пояснила я присутствующим.

Но до них плохо доходило.

— Мама, что происходит? — спросил Лешка.

— Кира, что все это значит? — спросил Олег.

— Ой, люди добрые! — заверещала воровка Ира и стала вырываться. — Сумасшедшая! Буйная! Ой, спасите!

Силы наши были не равны. Ира двинула локтем мне в живот, чтобы защитить его, пришлось отпустить ее руку. Ира уже развернулась, чтобы бежать.

— Да держите вы ее! Лешка! Олег! Держите ее!

Что вы стоите как истуканы!

Сын и Олег послушно преградили женщине дорогу, но захватывать Иру не торопились. И напрасно! Ира двумя руками толкнула Олега в грудь, и он полетел в сугроб, резко боднула плечом Лешку, и он тоже не удержался на ногах. Ира побежала по тротуару.

— Уйдет! — кричала я, — Граждане! Там, впереди! Задержите воровку!

Граждане не спешили на помощь.

Но тучная женщина не может бегать быстрее, чем два мужика, хоть и потерявшие во времени из-за падения на старте. По-прежнему ничего не понимающие, но уже злые на тетку, которая отправила их на землю, Олег и Лешка догнали воровку, схватили за руки. Она вырывалась, поливала их руганью, обзывала хулиганами, бандитами и умоляла окружающих спасти ее от разбойников.

К этой живописной группе, окруженной зеваками, мы с Любой подошли одновременно. Правый глаз у Любы заплывал краснеющей опухолью.

Люба стонала от боли, зачерпнула пригоршню снега и прижала к глазу.

— Кирка! Что ты творишь?

Тот же вопрос читался на лицах Олега, Лешки, подробностей желала и публика.

— Эта женщина, — я постаралась говорить спокойно, тщательно артикулируя, — в поезде Москва — Нижний Тагил украла мои вещи и деньги…

— Много? — спросил кто-то из зрителей.

— Две тысячи долларов, — ответила я.

— Ни фига себе! — присвистнул спросивший.

— В данный момент, — продолжала я, — на ней надета моя шуба. Лешка, ты что, не узнаешь мою шубу?

— Вроде узнаю, — подтвердил сын.

— В милиции есть мое заявление…

— Вранье! Она все врет! — блажила воровка. — Моя шуба, личная! Ничего я не крала! Люди добрые! На честную женщину напраслину возводят!

Что же это делается!

— Необходимо вызвать милицию! — повторила я.

Олег достал сотовый телефон и стал нажимать на кнопки.

— Любочка, — повернулась я к подруге, — очень больно? Извини меня! Но когда я увидела эту гадину, по милости которой хожу в шинели и считаю копейки, я не выдержала…

— Ладно! — махнула Люба рукой, прощая.

Воровка Ира продолжала вопить, Люба на нее гаркнула:

— Заткнись, туша жирная!

— Сама жирная! — быстро ответила Ира.

Олег закончил говорить по телефону и тоном, которого я никогда не слышала, приказал:

— Прекратить базар! Гражданка! — обратился к воровке. — Не насилуйте напрасно свои легкие!

Мы вас до приезда милиции не отпустим. Зрители могут расходиться, представление окончено, более ничего интересного не будет.

Но зрители и не подумали уходить. Перед ними были две сцены с одновременным действием.

Ведь кроме нашей пьесы разыгрывалась драма на дороге, где водители побитых машин громко выясняли отношения с шофером джипа. Через некоторое время приехали стражи порядка в избытке — милиция за нами и ГАИ к месту столкновения.



В милиции мы потратили уйму времени. Провели его большей частью бестолково. Оказывается, органы правопорядка делятся на подразделения, плохо между собой контактирующие. Мое заявление о краже покоилось в милиции на транспорте, а привезли нас в городской отдел. Пришлось снова все пересказывать. Лешка презрительно хмыкнул, когда узнал, что следователь не может по компьютерной сети вытащить мое заявление, и обозвал их деревней. За это, наверное, нас мурыжили несколько лишних часов. Любу хотели освидетельствовать на предмет нанесения телесных повреждений. Ира, которую никуда не увели и она парилась вместе с нами, принялась вопить, что не она фингал поставила.

Более всего я желала вернуть свою шубу, сбросить шинель и надеть, наконец, приличное пальто. Но шуба была вещественным доказательством!

— Дам я тебе шубу! — воскликнула Люба, у которой кончилось терпение. — У меня их три штуки, и все утепленные. — Она достала телефон и набрала номер мужа. — Антон? Мы в милиции, мне синяк жуткий под глаз поставили, а Киру ограбили, но она воровку поймала, джип разбили, а также еще несколько машин… Где я? Говорю же, в милиции. Какого города? А черт его знает! Мне подсказывают, мы в Екатеринбурге. Что? Конечно жива, если с тобой разговариваю! Кира? Тут Кира, и Лешка, и Олег. Кому трубку передать?.. На! — Она протянула трубку Олегу. — Антон хочет с тобой поговорить.

— Привет! — невольно рассмеялся Олег. — Почему твоя жена дурь несет? Она передала ситуацию довольно точно. Да никто ее не избивал! Это ушиб от подушки безопасности. До свадьбы заживет. До моей свадьбы, — хитро подмигнул мне. — Что? Согласен, с нами не соскучишься. Да, можешь помочь. Организуй нам самолет или еще один автомобиль, постараемся его не бить. Сейчас я спрошу адрес отделения милиции и продиктую тебе… Самолет? Нет, шутка. Завтра рейсовым прилетим. Хорошо! Конечно, я за ними присмотрю, не волнуйся! Ага! — рассмеялся Олег какому-то замечанию Антона. — Будет трудно, понимаю, но если ты всю жизнь справлялся… И Леша фланги прикроет…

Воровку Иру отпустили с миром, только взяли подписку о невыезде. Уголовное дело вряд ли имело для нее перспективу закончиться суровым наказанием. Не стану я мотаться на суды в Екатеринбург, чтобы упрятать в тюрьму мать троих детей, инвалида второй группы и ветерана труда. Но хоть что-то я должна получить!

Специально дождалась выхода Иры из отделения милиции. На ней было по-прежнему надето вещественное доказательство.

— Снимай мою шубу! — велела я и принялась расстегивать шинель.

Ира покорно сняла шубу, протянула мне, взамен получила железнодорожную шинель. «Носить вещь после чужого, еще хранящую его тепло и запах, — противно», — прочитала я на лицах Любы, Олега и Лешки. Они не ходили в старой шинели, не покупали одежду в секонд-хенде! От барской брезгливости отвыкаешь быстро.

На втором джипе, родном брате первого, нас доставили в гостиницу. В Екатеринбурге проходила какая-то конференция, и свободных номеров имелось только два. Ехать в другую гостиницу сил не было. Остаемся, решили мы.

Замешкались, распределяясь по номерам. Как в детской задачке про волка, козу и капусту, которых надо переправить через речку. Я сочеталась со всеми: с сыном, с Олегом, с Любой, но они между собой сочетались плохо.

— Селимся по половому признаку, — постановила я. — Мы с Любой, ты, Олег, с Лешкой.

Лешка и Люба посмотрели на меня удивленно, Олег недовольно скривился, но не возразил, а распорядился:

— Через полчаса встречаемся внизу в ресторане. Вам, девочки, хватит времени? Я голоден, как сто китайцев.

— Аналогично! — заверил Лешка.

Когда мы зашли в номер, Люба спросила:

— Ты Олега с Лешкой специально поселила?

Чтобы они сдружились?

— Нет! Если бы ты видела мое нижнее белье, купленное на алапаевском рынке, ты бы не спрашивала. Хватит с меня шинели!

— Покажи! — заинтересованно потребовала Люба. — И пузико свое! Я твое пузичко еще не видела!

И принялась меня почти насильно раздевать.

Пузичко ей понравилось. Люба умилялась, сюсюкала и гладила мой живот. А в отношении белья согласилась:

— Кошмар! Такое способно мужика убить. Для тюрем женских его, что ли, шьют?

Рассматривая мой живот анфас и в профиль, потом умываясь и приводя себя в порядок, мы задержались. Долго пытались замаскировать с помощью крем-пудры Любин синяк, что плохо удавалось.

— Болит! — пожаловалась Люба.

— Бедняжка! Я познакомилась с одной женщиной, очень симпатичная, бывшая любовница Игоря, ей муж несколько зубов выбил. Говорит, страшно больно.

— Игорь выбил? — ужаснулась Люба.

— Нет же! Первый бывший муж. А Игорь — бывший любовник.

— А ты при Игоре кем была?

— Сожительницей и домработницей.

— Вы сожительствовали по-настоящему? Олег догадывается?..

Нам о стольком нужно было поговорить! Но мы безбожно опаздывали.

Пришли в ресторан. Стол заставлен тарелками с едой, Олег и Лешка к ней не прикасаются, ждут нас. И лица у обоих на удивление похожие: мученические, с гримасой страдания от избытка желудочного сока.

Мы как с голодного края приехали! Только когда было покончено с закусками, с наваристой солянкой и почти умяты щедрые порции сибирских пельменей, завязалась беседа. И ее темой почему-то стал разбор моего личного дела, то есть побега.

Олег помалкивал, по руке меня время от времени похлопывал, демонстрируя поддержку. Но лицо его выражало не сострадание, а полнейшее одобрение прокурорских выпадов Любы и Лешки: «Так, так ее! Заслужила!»

Лешка уже и не думал взять мой мизинчик.

Какой мизинчик! Теперь это был не растерянный, взлохмаченный, перепуганный сыночек, а современный молодой человек, все подвергающий критике и насмешке. Циник и зубоскал. Подруга тоже не краше! Ей надо было юридический заканчивать и работать государственным обвинителем! На все лады меня склоняла!

— Ну вот скажи, маман! — требовал Лешка. — Ведь ты же умная женщина! На что ты рассчитывала? Ведь прекрасно знала, что ни я, ни тетя Люба, ни Олег Петрович, как выяснилось, не станем сидеть сложа руки. Мы же не подонки, правильно? Следовательно, ты рассчитывала, что мы бросимся тебя искать. Верно? Теперь вопрос. Зачем было устраивать представление, в результате которого моя жена чуть не родила раньше времени, меня едва в сексоты не завербовали, Олег Петрович платил большие взятки…

— А мне фингал поставили! — встряла Люба.

— Почему, — продолжал Лешка, — нельзя было просто, по-человечески сказать… — Он замялся.

— Вот именно! — усмехнулась я. — Что сказать? Милый мой мальчик, у тебя не только жена, у тебя и мама беременная! Прошу любить и жаловать! Сто против одного, что ты долго не мог поверить в факт моего особого физического состояния.

— А кто бы мог? — выступила на защиту Лешки Люба.

— Я! — честно признался Олег. — Но не сумел.

И все-таки удирать не следовало! Еще бы пару месяцев, и у девочки не стало бы отца или он превратился бы в инвалида после инфаркта.

Теперь я успокаивающе похлопала Олега по руке.

— Хорошо, что мы вовремя приехали, — кивнула Люба. — Пока Игорь тебе зубы не выбил.

— Что-что? — повысил голос Олег.

— Этот козел!.. — возмутился Лешка.

— Он не козел! — воскликнула я. — Люба! Я же тебе русским языком объяснила! Зубы той женщине выбил муж, а не Игорь!

— Хороши здесь нравы! — хмыкнул Лешка.

— Да уж! — согласился Олег, налил себе вина и выпил.

«Вдруг он тоже, — с опасением подумала я, — как Игорь, каждый вечер к бутылке прикладывается? Ведь я плохо знаю его привычки и наклонности. Пусть пьет в меру. Но если заставит тюбик пасты после каждой чистки зубов снизу закручивать?

Я недолго выдержу! Глупости! Я выдержу все! Трудно тебе пасту закручивать? Приборы по секциям класть? Ради Олега? Легко!»

Люба ревновала меня к Игорю едва ли не больше, чем Олег. Как же! Ведь я к Игорю бросилась, а не к ней, дорогой подруге! Да и Лешка явно относился к Игорю без почтения и уважения, которых тот заслуживал хотя бы по возрасту.

— Он прекрасный человек, — рассказывала я об Игоре. — Только немножко, очень сильно жадный, патологический аккуратист, педант и, откровенно говоря, зануда.

— А в остальном «прекрасный человек»? — ухмыльнулся Олег.

— Ой, да он еще в молодости был чмо и чмо! — заявила Люба.

— У человека, который целое столетие пишет любовные письма, не рассчитывая на взаимность, — поставил диагноз Лешка, — не может быть в порядке с головой.

— Как вам не стыдно так об Игоре говорить! — воскликнула я.

Но вынуждена была замолчать, потому что официанты убирали грязную посуду и подавали десерт.

— Запрещаю вам любое слово хулы в адрес Игоря! — сказала я твердо и серьезно. — У человека был светлый идеал, гармония внутреннего и внешнего миров. А потом этот идеал приперся к нему жить! Да еще беременный идеал! И он, Игорь, не выставил меня за порог под благовидным предлогом! А предложил оформить отношения, чтобы у ребенка был отец и правильная фамилия! Хотел кроватку детскую купить! Для него это подвиг!

Отщипнуть от его тридцати тысяч в банке и купить кроватку!

— Ого! — сказала Люба. — В банке тридцать тысяч баксов! А говорят, в провинции бедно живут!

— Рублей, а не долларов, — уточнила я. — Он всю жизнь копит.

— Знаю таких, — кивнула Люба. — Деньги — на книжку, а вместо туалетной бумаги — газетка.

Молчу! — подняла она руки в ответ на мой грозный взгляд. — Святой человек! Приедем в Москву, поставим в храме свечку за его здравие!

— Люба!

— Сказала же, молчу!

— Девочки, не ссорьтесь! — попросил Олег, цитируя меня и очень точно подражая моей интонации. Именно так, насмешливо, я говорила несколько часов назад на кухне в квартире Игоря. — Хотя, по правде, чем меньше я буду слышать как о положительных, так и об отрицательных сторонах этого субъекта, тем крепче будет мой сон, — заключил Олег.

Мне не удалось их убедить в благородстве Игоря. В представлении Лешки, Любы и Олега никаких подвигов Игорь не совершил, потому что только дурак откажется от награды. Награда — это я. И я предпочла, выбрала Игоря, за что нет ему прощения. Ревность — такое же чудное и нелогичное чувство, как и любовь.

Чтобы опровергнуть миф о моей «наградное™», я принялась рассказывать, как торговалась на рынке, как втихомолку питалась хорошими продуктами, а Игорю подсовывала тухлятину. Я старалась говорить весело, с юмором, с шутками. Но никому, кроме меня, весело не было. На меня смотрели с жалостью, как на выписавшуюся из больницы страдалицу, которая мужественно шутит над своими страшными болезнями, над пережитым.

Не найдя понимания у собеседников, я переключилась на другую тему, краеведческую. Поведала об истории Алапаевска и его достопримечательностях.

— Ты все это успела посмотреть? Здорово! — одобрил Лешка.

Пришлось признаться:

— Ничего я не успела! Даже в Доме-музее Чайковского не побывала и в детском доме. С Алапаевском, как и с Майоркой, — подмигнула Любе, — знакома теоретически.

— Детский дом, — спросила Люба, — это такой музей?

— Нет, натуральный детский дом, где живут сироты.

— А зачем туда ходить? — допытывалась подруга.

Сказать им, что я рассматривала вариант воспитания моего ребенка в детдоме, было совершенно невозможно. Это означало не просто их унизить — сровнять с землей. Какой же я была дебилкой!

Способность приписывать хорошим людям плохие наклонности и качества надо рассматривать как психическое отклонение, именуемое идиотизмом.

— Хотела устроиться в детдом на работу, — пришлось соврать.

Мы поднимались по гостиничной лестнице.

Лешка впереди, я за ним, Люба с Олегом отстали. Я слышала обрывки их разговора, как Олег уговаривает Любу, совершенно ясно о чем.

— Ты в одном номере с Лешей, — говорил Олег, — с детства парня знаешь…

— А вдруг он храпит? — стойко защищала от мужских глаз мое нижнее белье подруга. — Нет, и не проси!

Люба так разошлась, что, когда мы подошли к номерам, Лешка чмокнул меня в щеку и, широко зевая, скрылся за дверью, а Олег взял меня за руку и потянул в сторону со словами: «Посидим немного в холле?» — схватилась за другую мою руку:

— Нет, уже поздно! Кире надо отдыхать!

Они тянули меня в стороны. Опять мои руки пользовались спросом. Я счастливо смеялась: кто перетянет? Победила Люба, обрушив на Олега упреки в незаботе о моем самочувствии. Он смотрел на Любу как на злейшего врага.

— Иди, я сейчас! — затолкала я подругу в номер.

— Три минуты! — родительским тоном позволила Люба.

Мы целовались дольше. Время остановилось, превратилось в одно мгновение, пронзительно прекрасное.

— Сколько можно ждать? — выглянула в коридор Люба. — Целуются! Как молодые! У вас еще вся жизнь впереди. Кира! Спать!

Взяла меня за локоть и потащила в номер. Ох, боюсь, отношения Олега и Любы могут не сложиться!

Мы не спали до пяти утра, не могли наговориться. Люба рассказывала о новом витке в их с Антоном отношениях, я подробно изложила историю своего знакомства с Олегом. Мы говорили о детях, о пережитом и планах, о карьере Антона и семье Олега… Мы и наполовину не высказались! Усталость взяла свое, но дай нам еще несколько суток — и мы не закроем рот, найдем что обсудить.



На следующий день самолет улетал вечером.

После завтрака мы с Любой собрались в магазин, чтобы поправить мой гардероб. Олег и Лешка в благородном порыве вызвались нас сопровождать.

Их порыв иссяк через десять минут нахождения в универмаге. Ходить с мужчинами в магазин так же разумно, как посещать театр, чтобы поспать в зрительном зале. Тихое канюченье быстро перешло в тоскливое бормотание: «А много еще надо купить? Обязательно мерить? Сколько вам еще требуется времени? Как, два часа??!! Это шутка? Серьезно? Под пытками столько не живут».

Олег и Лешка нам отчаянно мешали, торчали за спиной и зудели.

— Молчите или уходите с наших глаз! — не выдержала Люба.

— Кирочка! — смущенно заговорил Олег. — Вообще-то у меня здесь, в Екатеринбурге, есть одно дело, по работе. Хорошо бы встретиться с людьми.

Ты не обидишься, если я вас оставлю на пару часов?

— Только рада будет! — ответила за меня Люба.

— А мне что делать? — капризно спросил Лешка..

— Сходи в интернет-кафе, — предложила я.

— Точно! — обрадовался сын. — Маман, ты гений!

Мы договорились встретиться в гостинице, остались с Любой одни и с азартом принялись утюжить прилавки. 1 Не одежда человека красит. Согласна. Но почему тогда одежда способна уродовать человека?

В гостиницу вернулись нагруженные пакетами.

Я приняла душ, надела красивое новое белье, голубую блузку из тонкого трикотажа и сверху темно-синий джинсовый сарафан, купленный в отделе для беременных. Вместо валенок — сапожки без каблука, на натуральном меху.

Как заново родилась! Старую кожу — в мусорное ведро!

Всю жизнь у меня длинные волосы на прямой пробор, которые я укладываю узлом на затылке. В молодости меня часто спрашивали: «Вы не балерина?» Нет, просто лентяйка, которая не желает ходить в парикмахерские. Волосы — это мой резерв.

Если я их обрежу, сделаю завивку, укладку, прическу, то внешне помолодею. И уже никто не догадается, что Олег младше меня на энное количество лет.

На регистрации в аэропорту, в самолете, когда шли по проходу, я исподтишка наблюдала за реакцией окружающих на мой светлый облик. Все в порядке! На меня смотрели как на красивую женщину.

Чего лукавить, такая я и есть. С головой неполадки случаются, а в остальном хороша!

ЭПИЛОГ

Внешнее уродство своей жены Олег сильно преувеличил. По его рассказам получалось, Лена страшнее Квазимодо. Не правда. Писаной красавицей ее не назовешь, но и отталкивающего уродства не наблюдается. Нос не правильной формы, а у многих русских идеальный нос? Глаза маленькие и близко расположены, зато великолепные густые волосы, стройная фигура и умение держать себя с достоинством, которое часто заменяет прекрасные черты.

Мы увиделись, когда Лена Пришла смотреть квартиру на Шаболовке. Она задавала только деловые вопросы (сколько метров кухня, куда выходят окна…) и тоном, в котором легко угадывалось презрение ко мне. Правильно! На месте Лены я бы вела себя точно так же, поэтому никаких обид.



С квартирами и разводами творилась полная чехарда. Поджимали сроки — мои и Ликины роды.

Олег жил у нас. Еще когда мы летели в самолете в Москву, он спросил меня:

— В твоей квартире найдется для меня лишняя зубная щетка?

— А ты не будешь меня заставлять скручивать тюбик зубной пасты?

— Зачем? — удивился он.

— Тогда, — я облегченно перевела дух, — получишь еще комнатные тапочки и подушку рядом с моей.

Он поцеловал мою ладошку и долго держал у лица.

— Почему мы не поженились раньше? — спросил Олег. — Полгода назад или сразу, как вернулись из Сочи? Потому что я кретин, — ответил он сам на свой вопрос.

— Честно говоря, у меня тоже, используя Любины выражения, голова хромает.

— Мы подходим друг другу по всем статьям, — заключил Олег.

Дурашливый разговор о кретинизме навел меня на грустные мысли. Я не стала их скрывать от Олега.

— Есть вероятность, что могу родить дауна, или прочего умственно отсталого, или с физическими дефектами. Потому что мне много лет, в моем возрасте не мамами, а бабушками становятся.

— Эту вероятность именно тебе, — подчеркнул Олег, — предсказывают врачи или она теоретическая, общечеловеческая?

— Теоретическая.

Олег нервно хохотнул (знаю я этот смешок) — простительно ввиду открывавшейся перспективы иметь ненормального ребенка. Подавил смех и решительно произнес:

— Значит, у нас будет даун, и точка!

Мое любимое старое кресло, накрытое пледом, психотерапевтическое, стоящее в углу кухни, пришлось уступить Олегу. Он приехал к нам на Шаболовскую с чемоданом, заметно смущался. Лешка и Лика, разбойники, вежливо раскланивались, но физиономии у них были как у людей, изо всех сил старающихся не шутить. Как же! Очень смешно: к маме приехал дядя жить, дядя с чемоданчиком! На кухне Олег сразу плюхнулся в мое кресло.

Я не возразила, что было тут же отмечено.

— Это любовь! — поднял палец вверх Лешка. — Меня бы маман в шею прогнала!

— Олег Петрович тоже с крепкими чувствами! — заявила Лика. — Он нам почти все вилки сломал!

Олег переводил взгляд с Лики на Лешку и ничего не понимал.

Но очень скоро он включился в наши игры беззлобного подтрунивания друг над другом.

С поселением Олега стало тесно. Мы жили дружно, весело, но тесно. Особенно не хватало мест общего пользования. Я невольно и с завистью вспоминала многочисленные туалеты на Любиной вилле на Майорке. Всем было ясно, что, когда родятся дети, их можно будет положить только себе на голову.

За расселение нашей коммуналки взялась Ирина Васильевна, мать Лики. К слову, я очень благодарна Ликиным родителям за то, что, когда мы встретились после моего побега, они радушно обняли меня, точно я из отпуска вернулась. И мой громадный живот их не шокировал.

— Теперь многие замуж выходят на большом сроке беременности, — деликатно заметила Ирина Васильевна.

Митрофан Порфирьевич предложил назвать девочку Прасковьей или Аглаей. Я не нашлась что ответить, вежливо поблагодарила за подсказку.

Ирина Васильевна привела риелтора, молодую симпатичную женщину. Я обрисовала ситуацию: две квартиры, эта и трехкомнатная в Кузьминках, из них надо сделать три квартиры — для двух семей с ребенком и одинокого мужчины, имея в виду Сергея.

Тут вернулся с работы Олег, вклинился в наш разговор и заявил, что большая квартира на Войковской тоже в размене, а квартир требуется четыре, еще одна для матери с ребенком.

Риелтор смотрела на нас как на чумных. Мы путались в количестве квартир, в числе семей и при этом требовали, чтобы все было сделано быстро, за месяц, до родов.

— У нас две роженицы, — пояснила Ирина Васильевна, — а еще ремонт да переезд!

— Будем работать! — с фальшивым оптимизмом произнесла риелтор.

И мягко намекнула, что быстро такие сделки не делаются, ведь надо собирать документы, ездить смотреть квартиры. Мы скисли, понимая, что нас ждет полгода или год хлопот и нервотрепки.

И тогда Ирина Васильевна отправилась к Сергею.

— По общему мнению, — заявила она моему мужу, — вы очень умный человек. Кроме того, единственный, кто не собирается стать отцом. И при этом живете в трехкомнатной квартире! Если вы умный, то придумайте, где кому жить в создавшейся ситуации.

Сергей взял листок бумаги, записал условия задачи с тремя квартирами. Решение он нашел простое и гениальное. Мы с Олегом поселяемся в квартире на Войковской (вариант самый роскошный, да и Олег очень любит дедовскую квартиру), Лешка с Ликой переезжают в кузьминскую трехкомнатную. А на Шаболовской в просторной двухкомнатной будут жить Лена и Катя, жена и дочь Олега.

Когда до меня донесли это гениальное решение, я не сразу поняла, какое звено выбыло.

— Куда денется мой отец? — Лешка соображал быстрее. — На вокзале будет ночевать?

Я позвонила Сергею и задала ему этот вопрос.

— Перееду к Свете, — ответил Сергей.

— В свете чего? — не поняла я.

— Света, аспирантка, ты ее видела, и Лешка познакомился. Моя подруга, как выражается наш сын, герл-френд.

— А какие у френда условия?

— Не знаю. Кажется, с мамой живет. Какая разница? Зато вы избавляетесь от массы хлопот.

— Это верно! — согласилась я.

И пожалела Свету, еще больше — ее маму. Вот так растишь, растишь доченьку, и умница она, и красавица, университет закончила, в аспирантуру взяли. А потом — здравствуйте! Приводит мужа, который ей в отцы годится. И ладно был бы по традиционной схеме — богатый и упакованный, а то ведь бессребреник с дырявыми носками!

Нет, думала я, не годится Сергея вышвыривать на обочину. Надо купить ему однокомнатную квартиру, пусть самую плохонькую и на окраине. Но даже на такую денег не было. Ни я, ни Олег сбережений не имели. Придется занять у Любы.

Люба уперлась рогом: подарить квартиру могу, а взаймы давать не буду. Мы с ней крепко поспорили. Я кипятилась:

— Ты очень много для нас уже сделала: подарила квартиру, закупила двум младенцам приданого на три года вперед… Люба! Есть грань, за которой деньги портят дружбу. Как и любовь. Тебе мало, что из-за богатства чуть мужа не потеряла?

— Ты, Кирка, эгоистка! — очень «логично» обвиняла меня подруга. — Только о себе думаешь! А обо мне — нисколечки! Я тебе Алапаевска никогда не прощу!

— Люба! Если бы я удрала на Майорку, а не в Алапаевск, то, возможно, ты бы с Антоном не замирилась.

— Все равно денег не дам! — поджала губы и раздула ноздри.

— И не надо! Жадина! Капиталистка!

— От эксгибиционистки слышу! — с трудом выговорила Люба.

— ОТ КОГО? — возмутилась я.

— Твой Олежек дорогой! Он меня точно недолюбливает! Я его прямо спросила: «Что ты против меня имеешь?»

— И как он ответил? — заинтересовалась я.

— Выкрутился. Я, говорит, не могу не восхищаться женщиной, для которой нет разницы между экзистенциализмом и эксгибиционизмом. Язык сломаешь! — пожаловалась Люба, хотя выговорила длинные иностранные слова правильно. — Кирка, а какая между ними разница?

— Первое — философское направление, а второе — сексуальное извращение.

— Подумаешь! Одно от другого недалеко ушло.

А денег вам с Олегом не займу!

— В другом месте найдем! И хватит об этом говорить!

Я пустила в ход тяжелую артиллерию. У меня давно выработался против Любиного упрямства безотказный прием. Оборвать разговор, перевести его на другую тему, пресечь ее попытки к дальнейшему спору. Я могу жить с завалами непонимания, с осадком на дне души, а Люба не может. Она будет болеть, пока не расставит все точки и акценты по местам.

Раз десять я осадила ее попытки к дискуссии «Ни слова о деньгах! Проехали! Забудь! Этого разговора не было!..»

Люба опечалилась, немного подумала и предложила:

— Если тебе не нравится альтернатива, давай пойдем на компромисс?

— Прекрати употреблять слова, значения которых ты не знаешь?

— Конечно! — надула губы. — Я у вас дура. Все кругом умные, а одна я дура! Да еще богатая! Умалишенная в золою!

— А кто с красным дипломом институт закончил? — напомнила я. — Кстати, мы с Олегом выбрали имя для девочки. Самое лучшее! Оно мне всегда нравилось — крепко сбитое и звучное, похожее одновременно на леденец к елочную игрушку. И женщины с этим именем не бывают стервами, и все их любят…

— Какое имя-то? — нетерпеливо перебила меня подруга.

— Разве я не сказала? Люба! Вот какое имя. А полностью — Любовь! В крестные матери пойдешь?

Подружка издала благодарственный вопль, бросилась меня обнимать и пустила слезу умиления.

Высморкалась и сказала:

— А денег все равно не дам! Вам не дам, — уточнила она, — займу Сергею.

— Твои уловки шиты белыми нитками! Прекрасно знаешь, что он никогда не отдаст тебе долг, это замаскированное подношение!

— Почему не отдаст? — задумчиво проговорила Люба. — Я ему под проценты займу и напоминать буду, требовать.

— С козла молока! Если уж МНЕ за столько лет не удалось превратить его в добытчика, то что ожидать теперь?

— Не очень-то заносись! — покачала головой Люба. — На тебе свет клином не сошелся! У тебя не получилось, а у аспиранточки молоденькой, глядишь, и выйдет.

Я только фыркнула в ответ. Я была уверена, что Сергей откажется от денег. Вешать долговой хомут на шею — не в его правилах. Но он не отказался от кредита! Объяснил мне:

— Познакомился с мамой Светы. Дама младше меня на пять лет и во всех отношениях интересная.

Встретила в штыки, а прощались — глазки строила.

Ясное дело, Сергей блеснул интеллектом и ослепил даму. Как обычно, ничего нового. Он рассудил, что мама и дочка — для него многовато, хлопотно и вообще ни к чему мексиканские сериалы в малогабаритной квартире со смежными комнатами. И Сергей взял у Любы деньги. Был поражен, что Люба оформила все с юридической тщательностью: нотариус, проценты, два года срока, штрафные проценты, залог квартиры… Сергей решил, что Люба испортилась, обуржуазилась и предала дружбу. Но я знала, ею двигало исключительно человеколюбие. К совершенно незнакомому человеку, к молоденькой аспиранточке! Люба полагала, если Сергея крепко взять за горло, он, возможно, начнет махать руками, зарабатывать деньги и не испортит девочке жизнь.

Мы развелись с Сергеем с шестой попытки.

Ходили в ЗАГС за разводом, как в прежние годы в мебельный магазин отмечаться в очереди на югославскую стенку. Первый раз нас развели бы с ходу, но у нас не оказалось свидетельства о браке. Мы вопросительно посмотрели друг на друга: разве оно не у тебя? Свидетельство пропало, пришлось заказывать дубликат (плюс два посещения ЗАГСа). На четвертый раз акты гражданского состояния, кроме смерти, не регистрировались, потому что в учреждении прорвало трубу. Пятая попытка не увенчалась успехом из-за эпидемии гриппа, скосившей почти всех сотрудников ЗАГСа.

Моя фраза по приходе домой «Нас опять не развели» стала уже привычной.

— Кира Анатольевна! — суеверно округляла глаза Лика. — А вдруг это рука судьбы? Знак свыше?

— Это знак Божьей помощи чиновникам. В наших учреждениях если тебя не изведут бюрократы, то подключатся форс-мажорные обстоятельства.

Но с шестого захода нас все-таки развели. Облегченно вздохнув; мы с Сергеем радостно обнялись.

— Может, вы поторопились? — глядя на нас, спросила работница ЗАГСа.

— Нет! — в один голос воскликнули мы.

У Олега с разводом были проблемы другого плана. Его жена не хотела ни разводиться, ни съезжать с квартиры. Олег бывал на Войковской почти каждый день и скандалил. Возвращался домой, ко мне, точно отравленный ядовитым газом. Был хмур и зол, требовалось время, чтобы газ выветрился. Олег не пересказывал подробностей, но, когда точку в их спорах поставила дочь Катя, он привел ее слова: «Мама, скажи спасибо, что папа прожил с нами шестнадцать лет! Если ты не поступишь, как он просит, от тебя уйдет не только муж, но и дочь!»

— Ничего не имею против, чтобы Катя жила с нами, — быстро отреагировала я.

— Посмотрим, — ушел от ответа Олег.

Катю я видела один раз. Встречу второй раз, возможно, не узнаю, потому что ее лицо после операции, отечное, с синяками, с нашлепкой гипса на носу, должно было измениться. Но внешность — полдела, вторая половина — психическая устойчивость. И с ней у девочки большие проблемы. Катя произвела на меня впечатление ранимого больного зверька. Ее лечить и лечить.

Чужая тетя, которая увела папу от мамы и у кого свой маленький ребенок, требующий постоянной заботы, может стать хорошим лекарем? Заменить родную маму? Сомневаюсь! Я была готова взять на себя ношу, но не уверена, что не уроню груз по дороге.

Люба назвала Олега «твой жених», что, по сути, было верно, хотя «жених» применительно к нашему возрасту звучит потешно. Жених мне достался с кучей проблем. Вроде не бабник, а весь в обязательствах перед женщинами. Существование Веры, фактической гражданской жены Олега в течение многих лет, было для меня большим сюрпризом, отнюдь не приятным. Ссоры и разбирательства с Леной у него закончились, но приходил домой по-прежнему «отравленный газом». Я стала расспрашивать, он рассказал о Вере. Утверждение Олега «фактически мы давно расстались» находилось в противоречии с тем, как тяжело переживала Вера разрыв. Она звонила Олегу на работу, поджидала его на улице, просила о малости — хотя бы иногда видеться. Объяснения с двумя нелюбимыми женщинами в короткий промежуток време